В Петергоф, конечно, едут любоваться фонтанами. Ослепительным Самсоном, скромно-изящными Адамом и Евой. Народ семейный, с детьми, всегда держит в уме галочку, чтоб не забыть про шутихи. Это все понятно.
Текст: Марина Ярдаева, фото: Андрей Семашко.
Люди едут в Петергоф с экскурсиями или сами. Самим добраться – дело нехитрое. Впрыгнул в любую маршрутку с надписью «Фонтаны» и вперед. Интересное происходит, когда до красот страждущие добираются на электричке. Туристы часто проезжают нужную станцию Новый Петергоф и оказываются в Петергофе Старом. Логично же! Где еще находиться дворцу Петра I? Не в окружении же хрущевок и розово-серых новостроек, что тоскливо тянутся вдоль путей после Стрельны?
Но вот люди выходят в Старом Петергофе и растерянно озираются. Где они? Почему вокруг какой-то лес? Зачем лес? Тут они хватают первого попавшегося прохожего и узнают, что на фонтаны надо возвращаться в Новый Петергоф, и, ошалев от этой бессмыслицы, судорожно пытаются запомнить номера автобусов. Совет пройти к Нижнему парку через парк Английский сознанием решительно отторгается, потому что ничего похожего на парк здесь, в этом заколдованном месте, в котором старое – это новое, а новое – старое, не видно вовсе. Только лес. И ничего английского. Да и к чему английское, когда время не ждет, а на фонтаны выделен ровно день... И люди бегут, бегут. А куда бегут и зачем, не понимают сами.
СТАРОЕ – ЭТО СТАРОЕ
Да, разумеется, грандиозная история Петергофа начинается с великолепного Большого дворца и знаменитых Верхнего и Нижнего парков. Но этим все не заканчивается. И Петергоф прекрасен отнюдь не только грандиозностью. Есть Петергоф не парадный, не пышный, сегодня почти заброшенный, но невероятно интересный. И этот неприметный Петергоф – прямое продолжение того петровского чуда, посмотреть на которое сегодня едут со всего мира.
Нужно объяснить возникшую путаницу. Почему все начинается в Новом Петергофе, а продолжается в Старом? Все просто. Началось, конечно, в Старом. Дело в том, что первый, деревянный дворец Петра был построен в 1700-х годах западнее всем известного сегодня Большого дворца. И на запад же стали разрастаться здесь, на месте финских деревушек, первые поселения рабочих и садовых мастеров. Так появилась Большая слобода. И только после того, как в 1730–1740-х годах Верхний и Нижний сады продвинулись на восток, а вслед за ними и новые стройки, после того как мастеровые люди стали занимать места за Фабричным ручьем, Большую слободу, противопоставляя новым поселениям, стали называть Старым Петергофом. Парк с фонтанами какое-то время относили к Среднему Петергофу, но позже, дабы не множить сущности без необходимости, его записали территорией Нового Петергофа.
В XVIII веке Старый Петергоф начинался, как и сейчас, от усадьбы Сергиевка и заканчивался, как и сегодня, Английским парком – тем самым лесом, который пересекают на электричке все незадачливые туристы, прозевавшие нужную станцию. Вот с него-то, с Английского парка, то есть в обратном порядке, следуя странной логике места, мы и начнем путешествие в историю другого, не избалованного туристами Петергофа.
«Я НЕНАВИЖУ ФОНТАНЫ»
Английский парк – это первый пейзажный парк Петергофа. В 1730-х здесь был устроен зверинец: для императорской охоты тут держали в загонах кабанов, зайцев и медведей, лес разбили радиальными просеками. Любопытно, что прекратила использовать этот лес для подобного увеселения заядлая охотница Екатерина II. Зверинец она перенесла дальше, в Заячий Ремиз. А здесь пожелала разбить новый парк.
Зачем же понадобился императрице в Петергофе, совсем рядом с великолепным парком Петра Великого со всеми этими дивными фонтанами, беседками, каналами, мостами, еще один парк? Затем, чтоб новый сад стал полной противоположностью старого! Екатерина Алексеевна Петергоф не любила, здесь многое напоминало ей о самых горьких минутах жизни. И все же, как монаршая особа, она вынуждена была здесь бывать, участвовать в масштабных празднествах, вести официальные приемы почетных иностранных гостей. И видеть, как гости восторгаются архитектурно-ландшафтным чудом, которое ей самой совсем не по нраву.
«Я ненавижу фонтаны за ту пытку, которой они подвергают воду, заставляя ее следовать направлению, противному ее естественному течению», – пишет Екатерина летом 1772 года Вольтеру. В этом же письме она признается, как отвратительны ей прямые линии регулярных парков, как раздражают ее уличные скульптуры, оскорбляющие совершенство природы. А что же по душе императрице? «Английские сады, кривые линии, нежные скаты, пруды наподобие озерков».
Екатерина II с интересом следит за эволюцией взглядов на преобразование природы, наблюдает за достижениями самых видных английских теоретиков садово-паркового искусства и ландшафтных мастеров. Философия «графа-архитектора» лорда Бёрлингтона, работы Ланселота Брауна в парке Стоу, размышления о садоводстве Томаса Вейтли – ничего не укрывается от русской царицы, обуреваемой плантоманией. Она твердо решает разбить в Петербурге новые парки. Да такие, чтоб душа в них развернулась и сердце чтоб затрепетало. Чтоб через неповторимую красоту природы, лишь чуть облагороженную человеком, предстал перед смертным во всем своем совершенстве мир Божий.
Первый парк в английском стиле Екатерина Алексеевна разбивает, конечно, в любимом Царском Селе. Но ведь и в Петергофе ей нужно место, куда приятно сбежать после приемов и ассамблей, место спокойное, тихое и простое – для души. Такое сыскалось вокруг прудов, питавших Фабричный канал. Здесь есть все, что нужно: естественные холмы и овраги, вода в причудливых изгибах, дарующий тень и прохладу лес.
Обустройством парка для императрицы занимается английский садовый мастер Джеймс Медерс. Именно он оформляет пространство, минимально вмешиваясь в ландшафт, не только эстетически, но и философски – сочетая меж собой части будущего парка таким образом, чтоб они откликались разным душевным состояниям человека.
На кромке пруда устанавливают небольшой, оформленный под перила шлюз – и вот унылый склон Троицкого оврага превращается в веселый каскад водопадов. С юго-востока берег обсаживают березами, с утра в их кудрях играет молодое задорное солнце – вот лучшее место для ранних прогулок. По правую сторону от пруда, в глубине, оставляют нетронутым темный болотистый лес – здесь хорошо грустить и думать о потустороннем, особенно в сумерки. Тут же петляет черными водами мрачная речка Шингарка, через нее перекидывают тяжелые темные мосты, больше похожие на каменные глыбы, отколовшиеся от огромной горы. Ближе к пруду веселее: берег пляшет холмами, но веселье это отдает какой-то будто бы чертовщинкой. Неслучайно здесь строится затейливый Березовый домик, обманчиво напоминающий простую крестьянскую хижину, но изнутри поражающий пышными интерьерами и первой в России комнатой с кривыми зеркалами.
Даже пейзажный парк немыслим без дворца. Для строительства нового императорского дома Екатерина II приглашает итальянского архитектора Джакомо Кваренги. Английский дворец возводят в палладианском стиле, он получается небольшим, строгим, с античным восьмиколонным портиком и треугольным фронтоном, с широкой лестницей, идущей к берегу. Все в рамках концепции: главное здесь природа, а не завитушки из мрамора.
Хорош бы он был сейчас, этот дворец. Люди бы, проходя мимо него, пожалуй бы, замедляли шаг, а мысли, погруженные в повседневность, быть может, обращались совсем к иным, вышним сферам. Проверить, увы, нельзя. Дворец был разрушен во время Великой Отечественной войны и с тех пор не восстанавливался. Сегодня прохожие могут видеть лишь руины, припорошенные, как это ни прискорбно, мелким сором.
Да, парк сегодня заброшен, никем не охраняется. Наверное, считается, что беречь больше нечего. Ведь нет больше и Березового домика, и перекинутого к нему через пруд Березового моста. И даже массивные каменные мосты были разрушены и разобраны – из одиннадцати остался в глубине леса только один. Весной вокруг него красиво цветут по берегам подснежники, а летом в воде – кувшинки. И о чем-то еще кричат тут с мая по сентябрь лягушки. Может, взывают к совести человека, допустившего, что парк зарос, одичал. Но это вряд ли.
Жизнь, впрочем, сегодня в Английском парке кипит в любое время года. Летом здесь хозяйничают шашлычники, велосипедисты и рыбаки, зимой – лыжники. И всегда тут гуляют влюбленные. И только они выглядят здесь органично. Смотришь на них и понимаешь, что жива и идея, здесь воплотившаяся. Бог с ним, с дворцом. В конце концов и самой Екатериной он был оставлен, забыт, небрежно подарен Платону Зубову, который, говорят, устраивал тут непотребства. В конце концов и наследник, Павел I, не придумал ничего лучше, как устроить в императорских интерьерах казарму. И бог с ними, с мостами. За них ведь тоже первым взялся именно Павел, употребив камень для новых строек. Главное – дух парка. А он остался. И березовые кроны все так же поутру купаются в солнечном свете, и все тот же мистический трепет испытываешь по вечерам у темных вод Шингарки. И суета здесь отступает, и душа разворачивается. И думать хочется здесь только об огромном и вечном.
ДВОРЕЦ В ЧАЩЕ ЛЕСА
В XVIII веке Английский парк простирался вдоль всего Собственного проспекта, ведущего к дачному дворцу еще одной российской императрицы – Елизаветы Петровны. Позже часть леса вырубили, теперь к проспекту примыкает городок Военного института железнодорожных войск и квартал жилой застройки. Дальше – частный сектор и снова лес. Вот там-то, в лесу, и стоит, дряхлеет, окруженная глухим забором из металлопрофиля, Собственная Ея Императорского Величества дача. Или Его Величества. И краеведы порой теряются, за кем из монархов закрепить собственность. Сегодня, впрочем, дача все равно что беспризорница. Стоит со стыдливо заколоченными окнами, вероятно, чтобы не видеть ни обвалившегося рядом моста, ни заросшей бурьяном лестницы, ни заболоченного пруда. Стоит и конфузливо прячется за разросшимися кленами.
С начала XVIII века здешние земли успели поменять нескольких хозяев. Сначала бурную строительную деятельность здесь развернул «регент» Петра II Алексей Долгоруков. Однако вскоре имение у князя отобрали и передали земли с недостроенным дворцом публицисту и проповеднику, новгородскому архиерею Феофану Прокоповичу. Он основал здесь семинарию и положил начало деревне Бобыльской. После смерти проповедника земля перешла в казенное ведомство, а в 1741 году была пожалована Елизавете Петровне. С восшествием на престол она перестраивает дворец Долгорукова и воздвигает рядом небольшую домашнюю церковь. А вокруг до самого берега Финского залива императрица разбивает огромный сад.
Елизавета любила эти места: проживая летом в Петергофе, она бывала здесь почти ежедневно. И чего бы не любить: тишина, уединение, дом скромный по царским меркам (парадный фасад всего в семь окон), церквушка рядом деревянная крохотная, одноглавая, мосты, дорожки совсем простые – благодать. Правда, будто бы совсем не в елизаветинском духе все, размаха, что ли, не хватает. Но так и дача была не для гостей, а для отдыха и уединения. Ну и, по всей видимости, скромность в объемах компенсировалась декором.
После смерти императрицы дача оказалась практически брошенной и вторую жизнь получила только при Николае I. Реконструкцию дворца он поручил архитектору Андрею Штакеншнейдеру. В путеводителях часто пишут о полной перестройке имения, хотя, если посмотреть на чертежи середины XVIII века, видно, что, в общем, облик усадебного дома не менялся даже со времен князя Долгорукова. Да, была надстроена мансарда. Фасады были оформлены в стиле необарокко. В интерьерах – та же нарочитая пышность. Этакая вычурность, пусть и в облегченном варианте, – это, конечно, дань эпохе Елизаветы и, вероятно, в этом конкретном случае желание не уходить далеко от оригинала.
Отремонтированную дачу Николай Павлович пожаловал наследнику – Александру. Будущий император провел здесь медовый месяц с молодой супругой, Марией Александровной. И это последняя яркая страница в истории Собственной дачи.
Печальная участь постигла Собственную дачу в XX веке. После революции здесь пытались устроить музей бытовой культуры с экспозициями «под углом зрения марксистской четкости». В 1926 году, очевидно, поняли, что здешний материал плохо пригоден для агитации, дачу стали использовать по назначению – для отдыха работников партийного аппарата. А после вмешалась война. Здание серьезно пострадало. И не только от снарядов, но и от мародерства местного населения (хочется думать, что хотя бы вынужденного).
В 1947 году КГИОП уже забил настоящую тревогу, появилась резолюция о необходимости срочных мер в связи с хищениями на территории Собственной дачи предметов декоративно-прикладного искусства. Утащили даже кованые ворота! В 2016 году они неожиданно нашлись на «Авито» – их продавал один незадачливый житель Стрельны.
В 1960-х годах дачу отреставрировали под базу отдыха Ленинградского инженерно-строительного института. А в 1990-е усадьба снова оказалась брошенной. В это странное время от разграбления и разрушения дворец спасли участники молодежного творческого объединения, из которого впоследствии вырос театр «Странствующие куклы господина Пэжо». Артисты «поселились» на даче без всяких разрешений, но их никто не гнал. Своим присутствием они защищали дворец от вандалов.
С 2004 года Собственная дача меняет заборы и таблички, объявляющие о грядущей вот-вот реставрации. Сейчас, впрочем, и табличек нет. Зато забор свежий. И видеокамеры новенькие зорко блюдут, чтобы не шатались тут всякие. В случайно оказавшегося здесь путника это может вселить надежду. Как и находящаяся по соседству церковь Святой Троицы – она-то вычищена, выбелена и позолочена. Если ее недавно отреставрировали, дойдет, значит, скоро дело и до царских палат? Так мыслит путник, забредший сюда случайно. Местных жителей в подобном оптимизме не уличить. Они-то регулярно читают новости о том, что вот-вот, еще немножко, и все будет. То один проект реставрации презентуют, то другой, а воз и ныне там.
Можно, конечно, найти слабое утешение в эстетике увядания. Есть, дескать, своя прелесть и в обшарпанности. Можно, если угодно, восхититься даже тем, как дожди красиво вымыли доски в оконных проемах, приглушив их странно-розовый цвет до щемяще-бледного. Можно, наверное, отметить, как прекрасно-печальны карнизы, колонны и барельефы на фоне умирающей осенней листвы. Можно, пожалуй, вообразить, что и атланты, закованные металлическими скобами и окутанные строительной сеткой – это весьма сильный образ и даже своего рода послание. Но на самом деле здесь хочется очень понятного и приземленного: чтоб дворец отреставрировали и открыли музей. Или хотя бы просто отреставрировали.
И ОДНА ГОЛОВА – ХОРОШО
За Собственной дачей раскинулась Сергиевка – усадьба с удивительной историей. Даже любителям свободных, неорганизованных прогулок хорошо бы попасть сюда на экскурсию. Да вот беда – они теперь почти не проводятся.
Почему, собственно, Сергиевка? Вообще, эта земля имела все основания быть названной Алексеевкой – она была подарена Петром I своему старшему сыну, Алексею. Царевич, впрочем, в 1716-м выбрал совсем другие ландшафты. Оценив свое шаткое в России положение, Алексей Петрович хитростью выехал в Европу – якобы к отцу в Копенгаген, а сам в Вену, а после и в солнечный Неаполь. История известная. Известно и то, что из вражьей заграницы беглеца выманили Петр Толстой и Александр Румянцев. За успешно проведенную операцию оба были награждены: повышены в чинах и одарены новыми землями. Румянцеву досталась приморская дача погибшего царевича. Потом она перешла по наследству во владение его сыну, выдающемуся русскому полководцу графу Петру Румянцеву-Задунайскому, а затем и внуку – Сергею Румянцеву. Вот его-то имя и закрепилось в названии усадьбы.
Самый старший хозяин из рода Румянцевых пытался разбить здесь регулярный парк, строгий и пышный – по петровской моде. Но как-то не задалось. От той задумки сохранился до наших дней лишь один прямоугольный пруд. Да и вообще архитектурно-ландшафтное наследие знаменитого рода здесь крайне скудное. Однако есть один такой экспонат, который стоит целого дворцово-паркового ансамбля. Речь о каменной голове неизвестного мастера.
Старик, Русич, Адам, Голова Самсона, Воин – как только не называют огромное гранитное изваяние, растущее из земли. И какие только легенды не рассказывают об этой глыбе. Приписывают камню то инопланетное происхождение, то мистические свойства (вот, дескать, как уйдет голова под землю, так и свету конец). Городской фольклор, как водится, бессмыслен и беспощаден. Но слишком уж загадочна история памятника. Существует несколько версий того, кому посвящен безымянный монумент.
По одному из предположений, голова представляет собой не что иное как портрет Петра I, высеченный неким мастером Петергофской гранильной фабрики в знак благодарности за то, что император крестил его дочь. По другой гипотезе, голову изготовили по проекту Франца Броуэра в 1799–1800 годах и посвятили победам фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского. Говорят еще, что голова была увенчана металлическим шлемом. Есть версия и более позднего появления в парке валуна. Якобы источником вдохновения неизвестного скульптора послужила поэма Пушкина «Руслан и Людмила». В пользу этой версии говорит тот факт, что скульптура не упоминается в ранних описях имения. Вот только это, скорее, Александр Сергеевич вдохновился каменной головой – он ведь посещал парк в 1818 году, когда поэма еще не была окончена.
ПОМПЕЯ И ДРЕВНИЙ ЕГИПЕТ
В 1822 году усадьбу купил обер-гофмаршал Кирилл Нарышкин. И сразу взялся за ее полное преобразование. Начались масштабные гидротехнические работы: выкопали пять прудов, устроили плотины и водные каскады, построили мосты через ручьи. Нарышкин, купив имение за 500 тысяч рублей, вложил в него еще около четырехсот. При этом парк новый хозяин сделал открытым для всех желающих. В 1838 году Нырышкин умер, и наследники выставили усадьбу на продажу. Торопились и продавали за полцены. Купил имение Николай I.
Сергиевка стала свадебным подарком для дочери императора, Марии Николаевны. Еще в 14 лет она хитростью взяла с отца обещание, что он позволит ей остаться на родине. Стало быть, нужно было так постараться, чтобы жених, какой-нибудь европейский принц, захотел остаться в России. Для Максимилиана Лейхтенбергского, кажется, особенно стараться было не нужно, он и сам был рад остаться. Тем охотнее он был вознагражден тестем. В Петербурге для молодых построили Мариинский дворец, в Петергофе, в Сергиевке – дворец Лейхтенбергских.
Дворец построили по проекту Штакеншнейдера в помпейском стиле. Южный фасад декорировали настоящим античным портиком, найденным в Помпее при раскопках. Это папа жениха, вице-король Италии, похлопотал.
Папа жениха, к слову, помимо того, что являлся вице-королем Италии, приходился сыном Жозефине де Богарне, супруге Наполеона. Казалось бы, еще свежа была память об Отечественной войне, и Эжен де Богарне, пасынок Наполеона, во время этих событий тоже не в Париже отсиживался, а очень даже участвовал в сражениях, в том числе под Бородином. И вот так все удивительно переплелось.
Во времена Лейхтенбергских Сергиевка еще больше хорошеет. И богатеет. Максимилиан не только устанавливает в парке фонтаны и мосты, строит павильоны и беседки, он украшает дворец и сады дивной скульптурой. Основу коллекции составляли произведения, собранные Эженом Богарне, это были копии с известных античных работ, выполненные в мастерских западноевропейских мастеров – Кановы и Торвальдсена. В собрание вошли также копии античных скульптур, исполненные гальванопластическим методом, разработанным самим Максимилианом Лейхтенбергским, увлекавшимся химией. И что еще более потрясающе, были в коллекции и античные оригиналы. В 1850 году герцог посетил Египет и купил там два больших саркофага, скульптурную группу «Градоначальник Фив Аменемхеб с женой и матерью» (XIV век до н.э.) и статую Клеопатры VII (69–30 годы до н.э.).
Оригинальным скульптурам повезло – они были переданы в Эрмитаж еще в 1927–1929 годах. Другое наследие Лейхтенбергских сильно пострадало из-за войны. Сергиевка не была занята немцами, но бои шли совсем рядом, и парк регулярно бомбили. На территорию усадьбы попало более 9 тысяч снарядов. Работники Ленинградского университета, в введение которого была передана Сергиевка после революции, успели спрятать часть собрания в подвале дворца. Но и в подвале почти ничего не сохранилось.
Некоторые скульптуры удалось восстановить. Невероятно, но реставрационными работами занимались сотрудники университета: физики, математики и биологи. В 1999 году эти удивительные люди вернули к жизни «Венеру, снимающую сандалию», позже они же восстановили анималистическую группу «Собаки». «Немезиду» Торвальдсена, собранную работниками университета из фрагментов, в 2011 году передали на реставрацию в мастерские Русского музея.
Несколько скульптур сегодня находятся во дворце. В парке сейчас никаких изваяний нет – он ведь открыт и, кажется, почти не охраняется. Точнее, биологи изо всех сил стараются сберечь здесь иное богатство – природу. И они делают это с особым трепетом: с одной стороны, позволяя лесу жить естественной жизнью, с другой – сократить, насколько возможно, пагубное влияние человека.
И Сергиевка сегодня похожа на самую настоящую сказку. Дубы-колдуны, угрюмые ели, а меж ними узкие тропинки, подъемы и спуски. И тут же – певчие птицы, резвые белки и, конечно, крикливые утки. Идешь, бредешь по этому волшебному лесу, а потом вдруг – овраг и изящный мостик, или дерево с закрученным стволом, или вдруг поляна, а за ней пруд и строгий Английский домик, а потом вообще огромная голова. Чудеса. Наверное, даже и леший где-нибудь бродит.