В тот июньский день 1942 годе с глазу на глаз встретились смертельные враги: холуй румынско-фашистских оккупантов Волков, назначенный Варваровской претурой на отделение совхоза «Нечаянский» управляющим, и пастух Федор Рессель — орленок партизанского отряда в 1919 году, комсомолец двадцатых годов, счетовод в совхозе, сын известной общественной деятельницы Матрены Павловны Рессель.
— Я бы собственными руками душил тех коммунистов, — произнес Волков, наблюдая, как румынские жандармы издевались над одним из патриотов.
— Ах ты, кровожадный пес! — не удержался Рессель и стегнул коня нагайкой. Из придорожной канавы ему навстречу неожиданно встали двое легионеров:
— Стой!
Рессель натянул повод. Вороной тревожно переступал с ноги на ногу. Солдаты подходили ближе. Они были без оружия.
— Ага, коня вам, господа! Н-на, получай! — и Рессель наотмашь хлестнул плетью ближнего легионера, а второго сбил конем и поскакал.
А утром у землянки пастуха остановилась машина.
— Он? — спросил начальник Варваровской жандармерии майор Фауряну у сопровождавших его солдат.
Те, мигая из-под бинтов испуганными глазами, долго рассматривали Ресселя.
— Нет, господин майор, не он! Тот был большой мужик. Злой...
Оккупанты уехали. Но не знал Рессель, что за ним уже тянется ниточка слежки. И когда он получает от патриотов Смирнова, Бокова и Бедина листовки и переписывает их в степи до утренних лучей солнца, и когда он темной ночью мчится на Вороном к дальним жилищам и расклеивает там эти самодельные листовки на видных местах.
...Вечером Волков вызвал его и, глядя в землю, сказал:
— Вон! К утру чтобы и духа здесь твоего не было!
...Шесть месяцев, пока на отделении властвовал Волков, Рессель жил по чужим селам. Шил тулупы, копал колодцы, днем разговаривал с людьми о будущем, о свободной советской жизни, а ночью расклеивал листовки. Вскоре в Сухую Греблю до Федора Дмитриевича дошли горькие слухи о том, что жандармерия арестовала и расстреляла группу даниловских подпольщиков, что намечались аресты патриотов в Варваровке и уже арестован Боков, которого знал Рессель и от которого неоднократно получал различные поручения. Дошел слух и о том, что Волкова уже нет в Нечаянном, и тогда Рессель рискнул там появиться.
Вскоре возле кузницы, где начал работать Рессель, опять остановилась знакомая машина из жандармерии. Вместе с жандармами и майором Фауряну из машины вышел продавшийся им один из местных жителей:
— Вот он, Рессель. Большевиком его зовут, еще с гражданской, — торопливо сказал он майору.
— Нам известно, — начал Фауряну, обращаясь к Ресселю, — что вы знаете обстановку в районе, знаете, где спрятано оружие истребительного отряда, где спрятан радиоприемник, кто распространяет листовки, где скрываются коммунисты...
— Мне льстит, что вы, господин майор, такого высокого мнения о моей осведомленности, но в данном случае господину майору кто-то наврал, лишь бы сохранить свою шкуру, — медленно, с достоинством произнес Рессель, сверля глазами предателя.
— Значит, вы ничего не знаете?
— Ничего.
Лязгнуло железо на заломленных за спину руках Федора Дмитриевича. Потом его завели в кузницу и долго били планками от комбайновых элеваторов. Отливали грязной водой из кузнечной кадки, когда он терял сознание, и опять били.
— Где оружие? Кто пишет и расклеивает листовки? Где спрятана радиостанция? Где скрываются комсомольцы, коммунисты, активисты?
— Не знаю!
— Хотя бы одного. Имя лишь одного — и ты свободен!..
— Не знаю!
Ресселя привезли в Варваровскую жандармерию. Изуродованный, слабый, сидя в подвале, он думал о словах одного «советчика»: «Ну, почему ты упираешься, Федя? Что потеряешь, если выдашь одного... Всего одного человека... Как это сделали Маляренко, Пикула».
«Предать одного? Лишь бы облегчить свои мучения? На кого же ты, Федор, переложишь свои страдания? Может быть, на Сергея Ефимовича Бокова? На того Бокова, который вместе с ветеранами ленинской партии под пулеметным огнем шел по льду Финского залива в атаку на белогвардейские форты, защищал твою родную землю от интервентов, вместе с твоей матерью строил колхозы в твоем родном крае?
Или на Толю Смирнова указать? На того самого Анатолия Михайловича, раненного в боях, который с приходом оккупантов сам приносил тебе, пастуху Ресселю, листовки, расспрашивал о жизни, вдохновлял собственным мужеством, терпением? Или указать на Васю Грызунова, Демьяна Иванова, Михаила Скрипниченко, Павла Бедина, Леву Ганича — верных помощников Анатолия Смирнова? А может быть, своего верного друга Володю Аникеева выдать или тех командиров Красной Армии, которые скрываются в Сухой Гребле, и тех, которые партизанят в Березовке?
Нет, Федор, никогда ты этого не сделаешь, потому что ты — советский человек! И ты помнишь слова командира партизанского отряда Васильева, сказанные тебе еще в 1919 году: «Никакие муки не могут стать оправданием измены». Никакие! Ты должен держаться до конца!
Ты официально никогда не был коммунистом, но всегда был с партией. И тогда, когда парнем-свинопасом скорбел о погибших коммунарах из отряда коммуниста Скляра, и тогда, когда юношей-комсомольцем мстил нечаянскому кулачью за него, и сейчас...»
Сидя в застенке, Федор Рессель не подозревал, что там, наверху, откуда были слышны тревожная беготня и выстрелы, шел массовый допрос целой группы николаевских патриотов.
Окровавленных, закованных в кандалы, их поставили лицом к стене камеры. Никто не смел даже оглянуться: жандармы только за одно это били прикладами по голове.
Какое-то мгновение в камере стояла тишина. В следующую минуту сзади обреченных тяжело упало чье-то тело. Это по приказу следователя сигуранцы Церну бросили в комнату исполосованное тело полуживого Ивана Тюхтина. Пусть, мол, посмотрят, как «обрабатывают» непокорных. Следом в камеру вошел сам Церну и двумя выстрелами из пистолета добил Тюхтина.
Шеренга непокоренных выдержала зверское испытание. Правда, после первого выстрела Церну в окно второго этажа бросился Николай Кикоть, юноша-комсомолец. Пока жандармский наряд выскочил на улицу, Кикоть со связанными руками почти добежал до угла улицы. Здесь его настигла пуля оккупантов.
Воспользовавшись суматохой, поднявшейся после побега Кикотя, ко всем обратился старый коммунист Сергей Ефимович Боков:
— Дети мои, видели, что делают с нами? Будем же стойкими! Наш народ сумеет отстоять свою свободу...
Жандармы выволокли Бокова из камеры и, как средневековые варвары, отрубили ему голову.
Не знал всего этого Федор Дмитриевич Рессель, ожидавший в подвале своей участи. Вдруг послышались шаги, и в камеру вместе со следователем, допрашивавшим Ресселя в степи, вошел еще один — высокий, сухопарый, с выпученными глазами. Это был Церну. Тот Цер-ну, который начал свою карьеру садиста с пыток невинных колхозников в Дмитриевке, казнил десятки даниловских патриотов... Церну боялись даже его ближайшие помощники.
— Скажи, где спрятано оружие? — надвинулся он на Ресселя.
Федор Дмитриевич не сказал.
— Взять! — приказал Церну жандармам.
И вот Рессель в комнате для допросов. А за столом, заставленным напитками и закусками, знакомые лица — Андрей Маляренко и Василий Пикула. Опытным глазом Церну замечает удивление Ресселя.
— Это прощальный ужин. Они идут на волю. Хочешь и ты вместе с ними сесть за стол?
— Я не предатель!
— Хорошо! Введите Пещанского.
Под конвоем вошел Пещанский, сосед
Ресселя по Варваровке. Встал Маляренко, показал на штык часового:
— Смотри, Федор. Жизнь Гриши Пещанского на конце этого штыка. Не дашь ответа господину Церну — Гриша погибнет.
Заколебался Рессель.
...В комсомольское отделение совхоза прибыли две машины. Впереди легковая майора Фауряну. В ней, кроме хозяина, Рессель и Церну. За легковой — грузовик с жандармами и полицаями.
— Где оружие? — спрашивает Ресселя Церну.
— Не знаю.
— Хорошо. Сейчас мы тебе восстановим память.
Руки Федора Дмитриевича зажимают в тиски, коленями его ставят на раскаленную железную плиту. Когда Рессель падает без сознания, его отливают водой и опять:
— Где оружие?
— Оно там... — Рессель еле поднимает окровавленную и обожженную руку и показывает в сторону видневшегося вдали древнего кургана. И снова они едут по степи...
...Федору Ресселю шел уже 36-й год. Начал он свой трудовой путь рано, когда пас хозяйских свиней, телят, овец. И всегда тот казачий курган был для него словно центром мира. В детстве Рессель засматривался с него на море, на степь и мечтал о счастливом будущем.
И вот этот курган приближается.
— Здесь, у трех акаций, — говорит Рессель.
Звенят лопаты о сухую землю, о корни деревьев.
— А может, под теми тремя акациями? — Рессель показывает вдаль и с тоской смотрит на степь, прощается с родным краем. Лопаты уткнулись в камень.
— Ничего нет!
Церну с размаху бьет Ресселя в лицо. Рессель падает в выкопанную яму.
— Закопать живым!
Летит земля. Задыхается Рессель.
— Теперь скажешь?
— Скажу.
— Так где оружие?
— В Сталинграде. Там под землей один слой фашистов — один слой оружия, еще слой фашистов — еще слой оружия...
Церну выходит из себя:
— Закопать!
И снова на Ресселя сверху сыплется земля, давит обожженные ноги, руки, сжимает грудь... Но Рессель продолжает молчать.
Он молчал и потом, когда изверги откопали его, потерявшего сознание, и бросили в хлев для свиней; молчал и в одесской тюрьме, куда его перевезли вместе с другими патриотами, не склонившими головы перед фашистскими захватчиками.
Освобождение из неволи пришло от советских войск, выбивших врага из Одессы. Мужество и стойкость, верность Советской Отчизне победили...
Спасибо за прочтение, подписывайтесь и ставьте «Палец вверх»