Читайте Главу 1, Главу 2, Главу 3, Главу 4, Главу 5, Главу 6 романа "Ночь, чтобы проснуться" в нашем журнале.
Автор: Валерия Горбачева
Когда мы вернулись на свои места, я, забравшись с ногами на полку и обняв свои колени, начинаю молча рассматривать соседа. Сначала он сидит спокойно, мягко, совсем неслышно постукивая пальцами по столу, потом что-то проверяет в карманах своей куртки, посидев, уставившись в окно, еще немного, разваливается, полулежа на полке, но долго так не пролежал и снова садится прямо. Он ловит мой взгляд и улыбается, и хотя мне очень хочется улыбнуться ему в ответ, я сдерживаюсь, и взгляд мой остается серьезным. Он ерзает еще сильнее и, наконец, не выдерживает:
- Ты чего так смотришь на меня, детка? – надо отдать ему должное: интонация вполне насмешливая, только я, пронаблюдав за ним все это время, понимаю, что он не спокоен. Может быть, задать ему сейчас тот самый вопрос, который я задавала себе несколько минут назад: способен ли он взорвать бомбу без уговоров и последнего, сто тридцать пятого «китайского» предупреждения? Может быть, спросить его, почему он вообще собирается это сделать? Но что-то останавливает меня. На самом деле я вдруг отчетливо понимаю, что мне почему-то не хочется говорить про бомбу. Я вспоминаю, как здорово мы беседовали про желания, чувства и человеческие отношения. И между нами тогда тоже было подобие человеческих отношений. И теперь мне определенно хочется восстановить их. Я не знаю, почему. Может быть, лучше бы было держать дистанцию, может лучше бы культивировать возникшее отчуждение, но я не могу.
- Ты не ответил на мой вопрос.
У меня такое впечатление, что он не ждал от меня ответа, то есть он задавал свой вопрос «что ты на меня смотришь?» в полной уверенности, что я покраснею и отвернусь. У меня складывается такое впечатление, потому что возникает пауза. Недолгая, нетяжелая, но она повисла. Потом он берет себя в руки:
- Какой вопрос?
- Любил ли ты кого-нибудь.
Я повторяю вопрос без вопросительной интонации. Я просто напоминаю ему тему нашего разговора. Но на меня саму почему-то эти слова, слова, мною же самой произнесенные, действуют странным образом. Я начинаю нервничать. То есть я не нервничаю по поводу его прежней любви, я нервничаю по поводу предстоящего разговора. Я никогда еще не разговаривала о любви с мужчинами. Я вообще мало разговаривала о любви. С бабушкой только, пока она была жива, и потом еще совсем немного с Настей. Но если с бабушкой у нас были спокойные и немного отстраненные разговоры, то есть беседы о любви вообще, то с Настей обычно это «разбор полетов», причем чаще всего с юмористической точки зрения. А вот так, спросить малознакомого мужчину, любил ли он, такого мне не приходилось еще делать. Да и меня, собственно никогда никто не спрашивал, любила ли я. И вот сейчас я сама начинаю этот разговор. И мне немного страшновато, но страх этот приятный, легко щекочущий нервы, возбуждающий, даже веселящий как будто.
- Ты странная, - Эльнар усмехается.
- Ты тоже. – Киваю я в ответ, и признаюсь, - я уже раз пять об этом подумала.
- А я-то почему? – довольно игриво возмущается Эльнар.
- А я? – в тон ему отвечаю я.
И мы оба смеемся. Потерянное было взаимопонимание неожиданно легко восстановилось. И я спокойно улыбаюсь в ответ на его улыбку.
- Так почему я странная?
- Мне кажется, что совсем не в твоих привычках задавать вопросы, которые тебя интересуют, - Эльнар улыбается, но говорит очень серьезные вещи, - ты скорее умрешь, чем проявишь инициативу, мне кажется. Нет?
Я улыбаюсь, смущенно пожимая плечами, но тут же согласно киваю головой, дескать, конечно, ты прав.
- Ну вот, - удовлетворенно говорит Эльнар, - и вдруг задаешь такие вопросы: про любовь. Странно.
Я сочла, что правильнее будет промолчать. Потому что он прав, прав на все сто процентов. Я ведь и сама удивляюсь своему поведению, но признавать себя «странной», мне не хочется. Странная – это почти что ненормальная, во всяком случае, самой себе ставить такой диагноз я не хочу. И лучше просто промолчу. Я вижу, как понимающе ухмыляется Эльнар, но настроение от этого у меня не портится.
- Ну а я почему странный? – Спасибо ему, дает возможность перевести разговор на другое.
- Ты тоже очень разный, - я с трудом подбираю слова, хочется поточнее определить его странность, - с одной стороны – грубишь, - тут я чуть виновато улыбаюсь, почему-то мне не хочется обижать его, - а с другой – такие ценные советы даешь….
- За грубость – прости, - почему-то резко перебивая меня опять насмешливо говорит Эльнар, - а насчет советов, тут ты права, обычно я от такого рода деятельности воздерживаюсь.
От его насмешливо-высокомерного тона, от пренебрежительности его слов, от неискренности его извинений, какой-то холодок опять пробегает между нами. Что опять я сделала или сказала не так? Неожиданно от этой мысли слезы наворачиваются на глаза, и чтобы их скрыть, я резко поворачиваюсь и начинаю вытаскивать из-под подушки одеяло, потому что и правда вдруг стало прохладно, или это нервный озноб, неизменный спутник моих слез, пробегает по спине, не знаю. Но, старательно укладывая обратно подушку и разворачивая одеяло, я пытаюсь загнать слезы обратно. Хорошо, что темно и почти ничего не видно. Я уже почти справилась с одеялом, как вдруг почувствовала, что Эльнар рядом. Он спокойно поправляет край сползшего одеяла, другим краем закрыв мое плечо, и неожиданно обняв меня за плечи, притягивает к себе. В этот момент за окном замелькали огни, и вагон резко качнуло. Очередная остановка. Я машинально поворачиваю голову к окну, и Эльнар тут же отпускает меня. Почему-то мне подумалось, что он сейчас скажет что-нибудь резкое и насмешливое, типа, «хочешь пойти погулять?», намекая на мои планы сбежать во время остановки, но он молчит. И я не могу повернуться к нему, чтобы посмотреть, что написано у него на лице, поэтому просто прижимаюсь лбом к стеклу. На улице идет дождь. Мне вдруг кажется, что Эльнар должен чувствовать себя неловко сейчас. Подошел, пересел на мою полку, приобнял меня, видимо, все-таки заметив мои слезы и желая как-то утешить, а я отвернулась. И теперь он сидит на моей полке и… что дальше? Я бы чувствовала себя как дура, встать уйти – вроде как признать свое поражение, продолжать сидеть – чего ждать, пока, как милостыню, подарят взгляд? Глупая ситуация.
- Дождь, – я говорю это тихо, но так чтобы он услышал, - сильный, как летний.
Не поворачивая головы, я чувствую, как Эльнар встает и пересаживается на свою полку. Скосив глаза, вижу, что он точно так же как я, прижимается лбом к холодному стеклу, по которому потоками стекает вода.
- Нет, совсем не летний, - тоже тихо произносит Эльнар, - ветрюга какой, смотри, на фоне фонарей какие полосы, – и добавляет задумчиво, - хорошо, что мы под крышей.
На пустом перроне идет дождь. Темнота, прогоняемая яркими шарами фонарей, все же не уходит, а стоит плотной стеной за их кругом, готовая ворваться в тот же миг, стоит лишь погаснуть свету. Это заметно на одном из столбов, на котором лампа мигает при особенно сильных порывах ветра. Как только гаснет свет, тьма наваливается сразу, закрывая собой все вокруг, фонарь – не солнце, отсвета не дает, он слишком однозначен: либо свет, либо тьма. Нет полусвета, полумрака, нет оттенков и неопределенности. Свет – тьма, свет – тьма. Другие фонари работают надежно, самоотверженно изгоняя надвигающуюся, наглую тьму. Они, несмотря на ветер и дождь, стараются заменить солнце. Смешно. Солнце заменить нельзя. Как и сон не заменит реальную жизнь.
- У меня дома есть старое кресло, бабушкино, - я не смотрю на Эльнара, но чувствую, что он меня слушает, - оно стоит около окна. Оно большое, можно вдвоем сидеть даже, сейчас таких не делают. И я с детства любила, когда идет сильный дождь, гроза или снегопад, в общем – буря какая-нибудь, забираться на него с ногами, укрываться одеялом и читать книжку, или даже не читать, а просто смотреть в окно. И сейчас люблю.
- А я в детстве во время сильного дождя всегда выбегал на улицу и бегал вокруг дома, по лужам, босиком, до тех пор, пока не промокал насквозь. Даже в грозу бегал и осенью, когда дождь холодный. – Эльнар чуть улыбается, - мама ругалась и отправляла меня сразу в ванну. А отец смеялся.
- А я своих родителей не помню совсем, - неожиданно говорю я, - по фотографиям только.
- А что с ними? – Эльнар задает вопрос как-то неуклюже, но мне приятно, что он не говорит о смерти, хотя отвечать мне придется о ней.
- Погибли в автокатастрофе, когда мне было два года. Я с бабушкой росла.
- А мои – когда мне было двенадцать. И меня отправили в интернат.
Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Мы оба молчим. Говорить не о чем, нам все понятно без слов. И это молчание совсем не холодное и напряженное, как несколько минут назад. Это молчание сближающее.
- Так ты теперь совсем одна?
- Нет, у меня есть тетя Оля, двоюродная сестра мамы, она в Зеленогорске живет, я к ней в отпуск езжу, Анатолий Семенович, папин друг, они вместе служили, и его жена – тетя Катя, они нам с бабушкой очень помогали. Еще друзья есть. – Я старательно перечисляю близких мне людей. Нет, я не одна на свете. Потом, помолчав немного, осторожно спрашиваю:
- А ты?
- Родственников нет, у меня родители – детдомовские. Друг есть, только он теперь далеко. Приятели были, много, но теперь уж позабыли, наверное, я дома больше года не был….
Эльнар говорит сухо, отрывисто, но не зло. По-моему, он просто не привык рассказывать о себе, вообще не привык говорить о себе, поэтому, если я вывожу разговор на него, он либо грубит, либо насмехается. Но сейчас он не злится, похоже. Может, не хочет меня обижать? Звучит довольно самонадеянно, но думать так приятно.
- А где ты живешь?
- Вообще-то я родом из Москвы, - Эльнар произносит эти слова с легкой улыбкой, но я чувствую какую-то тоску в его голосе.
- Да? А как же…, - я растерянно гляжу на него, - а почему…, - я замолкаю.
- Ты чего? – он снова усмехается, легкая насмешка блестит в его прищуренных глазах, - чему ты так удивляешься?
- Просто я думала, что ты в нашем городе живешь.
- Нет, - односложно отвечает Эльнар.
- А что ты делал в нашем городе? – легкомысленно улыбаюсь я, - в гости приезжал?
Я произношу эти глупые слова и сразу же понимаю, какую чушь говорю. Какие гости?! Я просто забыла про то, какой груз он везет в своей сумке. Легкий нервный озноб пробирается по моей спине: я вижу вдруг потяжелевший взгляд Эльнара. Странно, но мне почему-то не страшно, мне скорее неловко, и я пытаюсь вернуть предыдущую тему:
- А где твой друг? Ты сказал, что он далеко – это что означает? – Я спрашиваю осторожно, боясь услышать в ответ что-нибудь ужасное, типа, что он в тюрьме или вообще погиб, и боясь растревожить еще какие-нибудь тяжелые воспоминания, не лучший, конечно, вопрос, но другого мне сразу не придумать.
- Далеко – это далеко. – Слава богу, в ответ Эльнар вдруг улыбается, хоть и чуточку грустно. – Он теперь во Владивостоке живет.
- Ничего себе! – непроизвольно восклицаю я. – Это как же его занесло туда? Он сам откуда?
- Он? Из Москвы, как и я.
- А почему во Владивосток уехал?
- Они с женой так решили. Интересно им стало, каково там – на Дальнем Востоке жить. Вот и рванули.
- Фантастика. – Я поражена, - я думала, что в наше время таких сумасшедших не бывает.
- А они вообще сумасшедшие. Оба. - Эльнар смеется, но как-то очень грустно. – У них такая странная история женитьбы…, - он качает головой, - только в книжках такое придумывать.
- Расскажи.
Эльнар внимательно смотрит на меня, как будто не решаясь начать рассказ, и я прошу его снова:
- Расскажи, пожалуйста.
- Ладно, - усмехается Эльнар, - в общем, история так началась. Идем мы как-то с Лешкой, гуляем. Жара стоит жуткая, в тени градусов тридцать, а то и больше. Асфальт плавится, дышать нечем, все умирают, короче, или в фонтанах купаются. Я уж сейчас и не помню, куда мы направлялись, но стоим на перекрестке, ждем пока машины проедут. И тут прямо перед нами на дороге останавливается какой-то автобус, пропускает кого-то. Вдруг откуда ни возьмись у нас из-под ног на дорогу выбегает какой-то котенок – маленький, худенький, бежит к автобусу и укладывается прямо под колесо, причем с внутренней стороны! Представляешь? Это он тенек нашел, где попрохладнее, значит. А водитель этого, конечно, не видит. Еще секунда, и он поедет. От котенка тогда только мокрое место останется. Мы остолбенели, а в это же мгновение какая-то девчушка вылетает на дорогу вслед за котенком и лезет под автобус вытаскивать этого дурачка. Ну тут уж следом за ней рванул Леха. Представляешь картинку? – Эльнар качает головой, - я это в деталях помню: котенок лежит под колесом, за ним лезет девочка, за девочкой – Леха, и за Лехой бегу я, размахивая руками, чтобы водила нас заметил. В общем, Лешка девчонку вытащил прямо из-под колес, она успела-таки схватить котенка, ну а водила обложил матом меня, чтобы не махал зазря руками.
Эльнар смеется, а я представляю себе картину спасения котенка. Живописно.
- Когда мы все очутились на тротуаре, в безопасности, так сказать, Лешка, уставившись на девчонку бешеным взглядом, спросил, чего это она за своим котом так плохо глядит. А она отвечает, что это не ее котенок. Что это просто какой-то котенок. Чужой котенок. «А чего ж ты тогда полезла под колеса?» - спрашивает Лешка. «Спасать нужно всех, - отвечает девчушка, - не только своих». «Я бы на тебе женился, - говорит Леха, - только ты больно маленькая, кажется. Сколько тебе лет?» - «Двенадцать» - отвечает девочка.
- Погоди, Эльнар, - перебиваю его я, - прости, конечно, но, а вам сколько тогда было?
- Мы уже большие были мальчики, - насмешливо говорит Эльнар, - нам уже по двадцать лет было.
- А ей двенадцать? – я качаю головой, - попахивает статьей….
- Так мы же не приставали, - пожимает плечами Эльнар, - наоборот, Лешка высказал честные намерения. Не перебивай меня….
- Слушаю, слушаю, - поспешно говорю я, - что дальше?
- Дальше Лешка спрашивает ее, как тебя, мол, звать-то, отчаянная? Она говорит: Кристинка. И глазками хлопает. «Слушай, Кристинка, - строго говорит ей Лешка, - я на тебе женюсь. Но только через шесть лет. Ты согласна?». Девчоночка смотрит на него и головой кивает. «Ты чего челкой машешь? – Лешка сурово на нее так смотрит, - отвечай словами, согласна или нет. При свидетеле» - и кивает на меня. Я говорю: «Леха, не дури ребенку голову». А он: «Я не дурю. Сейчас упустишь, найдешь разве потом такую, чтобы под колеса за тобой полезла?» - «Не за тобой, а за котенком» - говорю я. «Это все равно» - отмахивается Леха. В общем, пока мы препирались с ним, Кристинка вдруг говорит тоненьким голоском: «Я согласна». «Вот и славно, - обрадовано поворачивается к ней Лешка. - Через шесть лет ровно встречаемся здесь на этом месте в это же время. Эльнар, - обращается он ко мне, - ты должен проследить, чтобы я не забыл». «Это нужно записать где-нибудь, - говорю я, - пойдем, купим бутылку коньяку, и на этикетке напишем». Мы пошли в магазин, купили коньяк, и записали на этикетке дату встречи. Кристинка за то время не проронила больше ни слова, только смотрела на Лешку удивленно.
- Может, влюблено? – не удерживаюсь я.
- Нет, удивленно. Хотя в Лешку влюбиться можно было – высокий, симпатичный, веселый.
- Ну и что дальше?
- Дальше разошлись, каждый в свою сторону. Бутылку в шкафчик поставили. Понятное дело, нас приятели несколько раз пытались расколоть на эту бутылку, но я не дал. Играть, так играть.
- Ну и…?
- Прошло шесть лет. За это время у Лешки много увлечений было, один раз он даже чуть не женился, но рассказал своей невесте, вроде как в шутку, что, дескать, был такой эпизод в моей жизни, а она устроила грандиозный скандал. Лешка решил, что такая скандалистка ему не подходит.
- То есть выходит, Кристинка и его спасла? Как того котенка? – опять встреваю я.
- Точно, - Эльнар чуть удивленно смотрит на меня, - ты представляешь, когда мы вечером с ним сидели, он задумчиво так сказал: «хорошо, что у меня такой эпизод в жизни был. Вроде проверочного теста можно использовать».
- То есть эта встреча стала проверочным тестом? – несколько разочарованно говорю я.
- Не торопись, - ласково-укоризненно говорит Эльнар. И я виновато киваю: не буду.
- В общем, не то, чтобы мы об этом часто вспоминали, но как на бутылку наткнется взгляд – так сразу волей-неволей вспомнишь. А уж когда время подходить стало, тут уж частенько разговор выходил. Но смеялись больше, конечно, а когда настал июнь, Лешка нервничать стал. Мы же его подначивали все, дескать, все, парниша, отгулял свое – теперь жениться надо. Только, говорили ему, не промахнись. Как узнаешь-то ее?
- А и правда, Эльнар, вы договорились про примету-то? Ну, там журнальчик в руке, или роза в петлице? Шесть лет – не шесть дней. Меняется человек. Особенно девушка, конечно.
- Вот-вот, мы и смеялись поэтому. То есть она-то его узнает точно, двадцать или двадцать шесть – разница небольшая, человек уже сформированный, а вот двенадцать и восемнадцать – приличный разрыв. А про примету не договорились – не додумались просто, шутили ведь. В общем, в назначенный день с утра Лешик наш заартачился: не пойду, дескать, она не придет, а я как дурак там стоять буду. А еще кто-то подлил масла в огонь: придет, мол, обязательно придет… с подружками и будешь метаться между ними, какая из них твоя? Но я настоял. – Эльнар вздыхает расстроено как-то, - мне казалось, что раз я свидетель, значит, должен выполнить свое обещание до конца.
- А почему так грустно? – я улыбаюсь, - ты же слово дал, слово сдержал…
- Потому что все получилось. Мы пришли, встали у перекрестка. В отличие от того жаркого лета, теперь было холодно, чуть ли не дождик накрапывал, и ветер был. В общем, неуютно на улице было, это я хорошо помню. Стоим, ждем, смеемся. Вдруг подходит девушка и спрашивает у Лешки: «Скажите, пожалуйста, Леха – это Алексей или Леонид?» - Лешка слегка опешил и говорит: «Алексей». – «Тогда здравствуйте, Алексей, - говорит девушка, - а я - Кристинка». И молчат оба. А я смотрю на них и понимаю, что все так и будет, как мы говорили – поедим салатиков на свадьбе. Знаешь, я тогда в первый раз такое увидел – как между людьми любовь возникает….
- А почему грустно-то так? - я смотрю на Эльнара, - это же здорово. Или ты и сам в Кристинку эту влюбился?
- В Кристинку? – Эльнар смеется, - нет. Она, конечно, замечательная, но о любви речи не идет. Просто она же увезла моего лучшего друга.
- Или он ее…
- Это не имеет значения.
- Она красивая?
- Да, симпатичная. Приятная такая девушка. Нормальная.
- Они сразу уехали?
- Нет, Кристинка тогда на втором курсе училась, поэтому Лешка дал ей окончить институт, и только тогда они уехали. Хотя поженились они сразу. Через месяц.
- Вы поддерживаете отношения? - спрашиваю я осторожно.
- Конечно, - вздыхает Эльнар, - раз в полгода звоним друг другу.
- Тебе его не хватает?
Эльнар смотрит на меня потяжелевшим взглядом. Потом молча кивает: да, не хватает.
- А еще были друзья?
- Еще Дед.
- Твой дедушка? – я радостно удивлена, радостно – потому что родной дедушка в друзьях – это очень много значит, а удивлена, потому что он говорил, что родители у него детдомовские.
- Нет, - Эльнар чуть усмехается, - Дед – это кликуха. Был у нас в армии один подполковник – гэбэшник. Так он в нашей части дедовщину уничтожил. Просто очень. Сказал однажды, дескать, лады ребята, хорош: я сам для вас «дедом» буду, мало не покажется. Всех выстроил так, что и правда мало не показалось. Вот его «Дедом» и прозвали. Классный мужик был! Я таких ни до, ни после не встречал. Справедливый. Мы с ним вместе в таких переделках бывали, что кому рассказать – не поверят, однажды из всей группы только вдвоем и уцелели, - Эльнар говорит тихо, как будто про себя. Потом вздыхает тяжело, - Погиб он год назад.
Я вижу, как нервно он барабанит пальцами по столу, и как вдруг жестко сжались его губы. И еще. Та тоска, которую я заметила в самом начале нашего разговора, тоска, спрятанная на самом дне его глаз, сейчас выплеснулась наружу. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я осторожно протягиваю руки и кладу их на руки Эльнара, лежащие на столе и крепко сжатые в кулаки. Я не понимаю, зачем я это делаю, но мне так хочется помочь ему, так хочется просто посочувствовать, что, не зная, как выразить это все словами, я просто ласково поглаживаю его пальцы. Он молчит.
Продолжение следует...
Нравится роман? Поблагодарите Валерию Горбачеву переводом с пометкой "Для Валерии Горбачевой".