Ребенок
- Ты меня предал, предал... Капризно проговорил мальчик лежащий на поляне, покусывающий цветок клевера и смотрящий на яркий свет солнца.- Я не предавал, попытался оправдаться он.- Конечно предавал. Ты забыл меня, ты стал слишком взрослый для того что бы оставаться ребенком, "пока не станете как дети не войдете в царствие небесное (где нет бесов). На что ты меня променял? На престиж? На самодовольство? На чванливую важность? На деньги?. Ты так увлекся погоней за химерами, что потерял счастье, ты больше не с частью меня и себя, ты разделен, ты двойственный. И от этого в твоей жизни осталось одно страдание. Но ты не найдешь во мне страдания и со-страдания, я со-радость. Ос-сознанное страдание порождает ос-сознанную радость - достаток Ра-света-знания. Видишь, я не такой и глупый для ребенка как ты думаешь, - засмеялся странный малой ...
Писатель
Писатель сегодня охотится за словами.- Начни доверять своим инстинктам и чувствам, сказал Аку-Аку писателю.Он доверился. Чувствовал как его зовет фильм, фильм звал посмотреть его. И писатель смотрел. было скучно, но в сюжете спрятался ребенок, тот далеко запрятанный в глубины нас самих ребенок, который хочет игры и веселья, он знает нас, а мы его нет.. Взрослый - настоящий предатель. Разыскать этого неугомонного искателя приключений может медитация, вспоминание, он все на той же светлой поляне играет и ждет нас. Целая поисковая экспедиция снарядилась и отправилась в майю, что бы напомнить взрослому, где он и где забытая часть его, что бы зеркало и отражение встретились в зазеркалье, что бы дороги поросшие пылью и полуразрушенный зазеркалья мир мистера Норрела и Джонатана Стренджа пропустили нас в тайну. что бы встретившись на другой стороне завесы вспомнили свой смех, ибо "Боги умерли от смеха".- Тебе нужно сплетать свой узор, связывать разорванные нити, ты уже видишь как одно подходит к другому: как ключик к замочку, как мальчик к девочке, как трусы к сумочке, как масло к булочке, Аку-Аку шутил и смеялся. Писатель видел и смеялся тоже. Ум слишком серьезен для смеха...Писатель сидел в кафе кинотеатра, рассматривал различных персонажей за соседними столиками, входящими и выходящими из кинозала, толпящимися у кассы в фойе, он медленно поглощал спагетти с сыром и делал записи в своем блокноте, всем было наплевать, на то что рядом с ними рождается новая история и пишется новая сказка.
Писатель Пис-а-тел-ь Пис - Peace - мир - тел - лет - времени - древностиМир Древних - пишущий о мире древнихТел - дел - делаПишущий о мире дел древних - о действиях в мире древних, о делах-действиях мира древних.Ему предстоит нелегкая задача поднять "Белый рояль" на верх, что бы чудесная музыка вселенской глубины звучала в вечности и каждый индеец везущий этот чертов рояль на плоту через реку неизведанного помнил о том как чудесно играл Амазон Стейнвей, Ама-сон из несуществующей страны.
Потому что искателям приключений
до сих пор не дает покоя далекая
Амазонка
Нигде
...- А вообще-то что это за место?- Эсмеральда.Музыкант вздрогнул.- Эсмеральда? Вы уверены?- Конечно, - со смешком ответил Родригиш - я сам выбрал это название.Тогда не могли бы вы объяснить мне поточней, где мы находимся?
Родригиш уже пустился было в пространные и весьма расплывчатые объяснения, подкрепляя их размашистыми жестами, но музыкант достал из внутреннего кармана смокинга сложенный лист, развернул его и расправил на камне. Все склонились над ним с большим интересом и увидели на веленевой бумаге карту — сверху крупными латинскими буквами было написано название: AMAZONAS
Это была довольно точная топографическая карта северо-запада Амазонии — области, которая частично захватывала территории сразу трех государств: Бразилии, Колумбии и Венесуэлы, на карте была обозначена Риу-Негру и несколько ее притоков, от Барселуса до Сан-Карлуса-ди-Риу-Негру. С юга эту область ограничивала река Солимоэнс, с севера — Серра-Курупира. На берегах изображенных на карте рек были обозначены три города: Тапурукуара, Исана и Сан-Фелипе, но там не было и следа деревни с названием Эсмеральда.
С неподдельным любопытством все по очереди рассматривали карту.
— Так где мы находимся?
Все уставились друг на друга, не в силах дать хоть сколько-нибудь внятный ответ на этот вопрос.
Только полковник нисколько не растерялся при виде карты, вызвавшей всеобщую зависть, и ответил с деланным простодушием:
— Не могу сказать тебе точно, потому что ни на одной карте деревня не значится, ведь правительство не принимало никаких официальных постановлений на наш счет. А приблизительно Эсмеральда находится вот тут.
Он указал пальцем место на нечеткой линии Риу-Негру, где река, обрамленная множеством извилистых, словно змеи, притоков и излучин, пробежав самый густой в мире лес с севера на юг, вдруг круто заворачивала к востоку.
— Гора у тебя за спиной — это Серра-Курикуриари. Вот и все, что я могу сказать. В остальном же Эсмеральды не существует.
— Так я и думал, — сказал музыкант, складывая карту и убирая ее в карман. — Выходит, закончился первый этап моего путешествия.
— Что это значит? — спросил полковник.
Долгая пауза. Потом музыкант улыбнулся — к его улыбке примешались грусть, ирония и разочарование.
— Это значит, что я прибыл в никуда.
Максанс Фермин
Лемур отчаянно искал музыку, ту музыку, которую тихо тихо поет дух, он вслушивался в каждое слово, которое мог прочесть, которое попадалось на глаза среди огромного шума и гула издаваемого каждым населяющим эту планету, он хотел разобрать в информационном пространстве мелодию ветра на крыльях которого прилетала золотая пыльца. и иногда попадались отдельные голоса среди этого гулкого роя, которые вместе могли бы превратиться в хор ангелов.
— Зачем? Что ты собираешься делать? Солнце и свет исцелят тебя.
На четвертый день я уже был сыт по горло, а моя вывихнутая нога болела чересчур сильно. Тогда дон Хуан полечил меня, и я вновь смог ходить.
— Это солнце исцелило тебя, — сказал он.
ПАССАЖ О СОЛНЦЕ (ЛЕЖА НА АСОТЕЕ)
В добрый час — когда я подумал, что это уже последняя капля, та самая, которая наверняка переполнит стакан. Как вы, вместе со мной, можете видеть, не слишком-то мне рад этот дом, где, к вящему веселью дона Хуана, я обнаружил ту самую асотею, террасу, и, поскольку я не могу открыть окна и СЕРДЦА ОСТАЮТСЯ ЗАКРЫТЫМИ, я живу, валяясь на асотее «вынужденных — и открытых» (заявляет дон Хуан), наслаждаясь этой крайней ситуацией — посадок; такая тонкая линия. Он снова высказывает свое мнение. Тонкая линия лучше, чем гамак. Крайняя линия служит ножом. А лезвием ножа я рассеку тебя на лету. Хорошенький способ заставить человека не ослаблять внимания и быть начеку. Я так и валяюсь там.
Погасший костер. Священный костер в честь той, о которой повествует Миф, костер, горевший всю ночь: осколки костей и пепел — в полной гармонии, — образующие звезду. Точное изображение мира американского Индейца, краснокожего: апача, навахо, сиу, чероки, тараумара, яки, уичоля. Тот самый точный священный образ погасшего костра, на который взирают небеса, как в серое зеркало своих изменчивых мыслей, своих рассеянных сигналов, своих астрофизических радаров, своих потрепанных знамен, своих скрипучих надгробных плит. Этот костер — побежденный — победил. Разве ты не слышишь исступленного ритма барабанов, и завывания танца, и постоянно звучащего хора, сопровождающего своей песнью ослепительное прохождение солнца? Барабаны выдувают звуки из своих вибрирующих отверстий, проделанных в дорогом дереве, покрытых натянутой до предела кожей. Они изливают вызывающие содрогание звуки, они словно загоняют ветра в свои плененные впадины — и они дрожат, когда по ним скользит ветер, напоминая о стаях летящих в никуда перелетных гусей, напоминая об орле, о неисповедимых судьбах, эти звуки барабанов напоминают о дыхании звезд и завываниях пыли, об эхе сумерек, о пульсациях солнца.
Священный костер, разожженный на своем собственном мыслящем пепле, пылает, брошенный на солнце, и совсем разрушает асотеи, где мы горели как факелы, погруженные в себя. Кецалькоатль пятится назад. Я это знаю. Трава дымится, пастбище переливается светом, зеркала отражают зимнюю лазурь, я лежу на солнце, почти голый, только в тоненьких трусах из красного шелка, обтягивающих тело (наподобие «танги»), трусах дикого делателя меда, королевского меда, маточного молочка. В трусах, сотканных солнцем, цвета его пламени, цвета пожара и ожога. Потому что я горю там как Костер. Пока боль от вывихов и раздробленных костей переходит в набросок здоровья, превращающегося в мучительную легкость. Дон Хуан поставил меня на колени. В положение восприятия солнца. Я открыт, я высох, я превратился в серый мыслящий пепел, ничто не всплывает в памяти, зачем он заставляет меня находиться в этом невыносимом положении подгоревшей лепешки, обугленного кружочка? Может, для того, чтобы подготовить меня к другому восприятию, к приходу Шамана Хуана Диего, Святого? Я только потею и, чтобы не высохнуть окончательно, пью много воды, а время от времени обливаюсь из шланга, Меня пронизывает тепло, и оно укрепляет меня.
«Пустыня пуста и уныла. Это нехорошо сказано?» -таковы его слова… это свет, и солнце исцеляет его. Я по-ворачиваюсь и смотрю на него. Я различаю вдали его спину — слепящую глаза. Его ослепительную спину? Он никогда не являл свою спину как ослепительную надгробную плиту, что это такое? Солнце ударяет. «Дай-ка мне свою ногу, — говорит он мне на четвертый день. -Ступай за мной».
Он приводит меня к реке, похожей на водяное зеркало: — Вода в воде, вода омочит тебя и исцелит тебя.
Он приводит меня к закрытой хижине индейца-яки и говорит мне: — Дерево исцелит тебя.
Потом он стонет, испускает крик, который закручивается, как облако, и говорит мне: — Ветер исцелит тебя. Эта босая нога, переходящая реку, — твоя нога, эта нога, ступающая в грязь, — твоя нога, беги, беги быстро, ты можешь бежать быстро и без страха, прыгай, спрыгни со скалы, упади на стволы мягко го дерева…
Потом он удалился — он, Шаман. Дон Хуан, такой же, как всегда. Тот самый, которого я впервые узнал в тот день, когда пылал в лихорадке, и он исцелил меня. Но он смеется.
Это солнце и свет, а не я, — повторяет он, хохоча. —
Кстати, — вспоминает он, — тот, с ослепительной спиной, которого ты видел, — это тоже был не я, ты видел Xyaна Диего, что может быть лучше?
"Отшельник" К.Кастанеда