– В 1941 году я служил на флоте, в Севастополе. Должен был уже демобилизоваться, ждал документы. Вдруг немцы стали бомбить. Потом нам сказали, что началась война. Вот так, вместо того чтобы отправиться домой, пришлось воевать. Сначала я остался служить на флоте. Мы стояли под Одессой. Потом меня ранили, и я попал в госпиталь. Как подлечился, снова отправился на фронт, но теперь уже в составе пехоты. Как пехотинцу мне довелось поучаствовать в параде на Красной площади. На параде первыми шли курсанты, а мы за ними. У мавзолея стоял товарищ Сталин, и, вы не поверите, у нас внутри была такая радость, что сам Сталин нас на войну провожает. По Красной площади промаршировали и пошли воевать.
– День, когда началась война, я помню очень хорошо. Большая ведь уже была девица – девять лет. Двоюродный брат тогда женился, и мы все гуляли на свадьбе в деревне под Воронежем. Когда гулянья закончились, нам с родителями надо было возвращаться в Воронеж, и вся свадьба пошла нас провожать. Приходим на станцию, а там все смотрят на нас удивленно и спрашивают: «Что вы радуетесь, что пляшете? Войну объявили». Все. Слезы. Горе общее. Потом нас из Воронежа эвакуировали в Каширский район. Там мы трудились на полях: и жуков собирали, и колоски. Помню, очень хотелось есть. Мы сусликов ловили и ели. Какое-никакое, а мясо все-таки.
— Я уроженец Коротоякского района, хутор Аверино. Сейчас это Острогожский район. Когда началась война, я был еще совсем маленький, всего два года, поэтому тот страшный день я не запомнил. Отца призвали на войну 22 июня 1941 года. В конце июня 1942 года в наши края, на правый берег Дона, пришли фашисты. Так как все мужское население в округе призвали на войну, в селе остались только женщины с детьми и старики. В июле нас собрали на главной площади Коротояка. Там был очень красивый собор, такой, как сейчас в Воронеже. Нас построили в колонну и повели. Конвоирами были венгерские солдаты. Тогда их называли мадьярами. Это были очень жестокие люди. Они по своей жестокости намного превосходили немецких солдат. Немцы были лояльнее к женщинам и детям. Мама рассказывала, что немцы даже давали моей старшей сестре конфеты и галеты. Так вот, собрали нас и отправили пешком в Алексеевку (Белгородская область). Я вышел на шаг или два из колонны, и венгерский солдат хотел меня пристрелить за нарушение строя. Мама это увидела, дернула меня за ручку обратно и этим спасла.
В Алексеевке нас расположили на базарной площади. Там были складские помещения. Их обнесли колючей проволокой, на пол постелили солому. Мы жили в таких условиях, знаете, как скотина, как поросята. Кормили нас тоже как свиней. Требуха, кишки, мороженая картошка, кислая капуста. Хлеб был на хлеб непохожий. Так мы и жили. Из лагеря вернулись в апреле 1943 года, после того как наши войска освободили Алексеевку. Хутор был разрушен, все 40 дворов были сожжены. Сначала мы жили в блиндажах, оставшихся от немцев.
В тот год я сильно заболел. Простудился в концлагере. Все тело было покрыто фурункулами, ногти были черные и слазили. Шла война, и лекарств особо не было. Лечили меня подорожником и какими-то желтыми пилюльками от температуры. Как я выжил тогда – не знаю.
Того самого, знаменитого обращения по радио, в котором объявили об окончании войны, я не слышал. У нас в хуторе радио появилось только в 1952 году. О том, что закончилась война, мне сказала мама.