-Здешние места прокляты,- сказала жена трактирщика, вытирая грязной тряпкой чистый стол,- Иначе как объяснить те беды, что с завидным постоянством опускаются на наши плечи? За что, скажи мне?
Это была молодая женщина, изуродованная болезненной худобой. Ее синие глаза казались лишенными сияния тех жизненных сил, что присущи женщинам, не познавшим еще увядания. То были глаза старухи, чьи годы уже давно сочтены. Волосы женщины были собраны в длинную косу и лишь несколько тонких прядей выбивались из-под черного платка: вчера она похоронила свое единственное дитя.
-Нам нужно уехать,- снова заговорила она, методично протирая стаканы все той же грязной тряпкой,- возьмем сына и уедем туда, где нет болезни, голода и смертей. К морю. Туда, где корабли и песчаный берег.
Ее муж, такой же худой и удрученный горем человек, встал из-за стола и обнял жену за плечи. Она будто не заметила этого и продолжила вытирать пивную кружку, снова и снова повторяя «Уедем к морю, где корабли и песчаный берег. Возьмем сына и покинем это проклятое место». Мужчина опустил голову на ее худое плечо и заплакал. Он с ужасом признался себе, что опьяненная смертью сына женщина неминуемо лишилась рассудка.
Горожане успели забыть, как выглядит солнце. Много дней шел дождь и всякий мессия узрел бы среди туч и ручьев, в которых утонули мостовые, божественное присутствие: дождь будто старался смыть с улиц то, что обезумевшая жена трактирщика назвала проклятием. А ведь сначала была засуха. Жара, желанная для поэтов и художников, оказалась губительной для урожая. Горожане ждали осени, как спасения, но та принесла в своих холодных ладонях голод, а за ним последовала тяжелая эпидемия сыпного тифа, что безжалостно забирала жизни людей и уродовала тех, кому позволяла остаться в живых. Улицы города планомерно превращались в склеп.
Обессиленные исхудалые люди перестали молиться богам. Отныне жители верили в дождь. Крыши, и без того прохудившиеся, теперь и вовсе превратились в решето. Барабаны грома сотрясали стены ратуши и старой церкви, заставляли вибрировать в напряженном бездействии медный колокол и казалось в неожиданной ночи, когда особенно тихими становились улицы, что само отчаяние поселилось на пустующей рыночной площади. На деле же по замершим переулкам гуляла Смерть.
Она блуждала, укутанная в черную мантию, туфли ее блестели почти безобразной чистотой и элегантностью на фоне царящих вокруг боли и голода. К слову тоже самое можно было сказать о ее ажурном платье и белых кудрях, выбивающихся из-под плотной ткани черного капюшона. Эта хрупкая юная леди походила на аккуратную фарфоровую куколку работы мастера, что создает игрушки для детей короля. Смерть была проста и невинна, когда бы не ее глаза, оттенок непроницаемой темноты которых напоминал редкому смотрящему, что перед ним величественный образ неминуемого конца.
Каменный страж на вершине горы
Долгие годы сидел.
Видел оттуда чужие миры,
Вечно вперед он смотрел.
Бормотала Смерть, перешагивая лужи и заглядывая в мутные окна чьих-то домов. Она с любопытством смотрела в глаза умирающих, изучала лица тех, кто еще оставался жив, и точно знала: настанет день, когда она заберет и их души.
А под горой прорастали цветы
Меж рощ протекала река.
А страж все сидел и смотрел в горизонт –
Не видел красот свысока.
Продолжала Смерть, складывая в холщовый мешочек у пояса хрустальные шарики человеческих душ. Она была беззаботна и счастлива, ее откровенно забавляла нелепая абсурдность и простота чьих-то жизней. Хрупкая поэтичность гибели и лишенное художественного осмысления бытие.
Часто он видел парады планет,
Великие древние силы.
Он чтил непреложно темный обет,
Что поднял его из могилы.
Ее тонкие пальцы неспешно отпирали очередную запертую дверь, Смерть входила в комнату, освещенную усталым свечным огарком, присаживалась на кровать умирающего, картинно расправляя складки пышного девичьего наряда. Она трогала дрожащие в предсмертной агонии руки, прикасалась к волосам и впалым щекам скорее с любопытством, нежели с состраданием.
Он был человеком, но сердце его
В далекие темные годы
Испачкалось кровью и стало оно
Из каменной твердой породы.
Шептала Смерть на ухо больному, ритмично произнося слова в такт дождю, что неизменно оставался свидетелем ее работы, проникая в каждую комнату сквозь прохудившиеся черепицы старых крыш.
И долгие годы он был одинок,
Звезды считал понапрасну.
Он видел туманный чужой горизонт.
И верил, что это прекрасно.
Продолжала Смерть, поднимаясь на второй этаж трехэтажного постоялого двора. Она осторожно шла по лестнице, тонкие фарфоровые ручки скользили по чугунным перилам, постукивая тонкими ногтями в такт шуму дождя. Смерть остановилась в лестничном пролете и замерла прислушиваясь. Осторожный голос зарождавшейся музыки разбил собой властный крик непогоды. Дождь усиливался в тщетной попытке остаться главным, но вместе с ним нарастало и крещендо. Смерть быстро побежала вверх по лестнице, заворожено представляя скрипку в руках музыканта.
Она притихла перед старой покосившейся дверью, где тонкая полоска желтого света пробивалась в темный коридор и умирала, не успевая осветить его. Смерть опустилась на пол, поджав под себя ноги, и закрыла большие черные глаза. Она улыбнулась, втянула ноздрями затхлый воздух и почему-то достала из кармана хрустальный шарик чьей-то души. Пахло тяжелой болезнью и гениальностью. Мужчина за дверью продолжал играть, заглушая вой ветра и глас дождя, его вел за собой экстаз
вдохновения, И, признаться, было в этом действе нечто сакральное: старая скрипка в руках музыканта и Смерть, замершая в решительном намерении сохранить его жизнь.
Музыка оборвалась в самом сердце очередного такта, скрипач закашлялся и выронил из рук инструмент. Смычок упал у его ног на исписанные листы нотных тетрадей. Он потянулся было к чернильнице, надеясь завершить недописанный концерт, но силы покинули его, он упал на колени и больше не пытался встать.
Дверь распахнулась. Крошечный хрустальный шарик его жизни покатился по полу и остановился у ног Смерти. Она долго не сходила с места, глядя на бездыханное тело творца. Именно теперь, обладай она хоть толикой человеческой души, узрела бы в нем образчик истинной мужской красоты. В серых зеркалах его души, уже мутных и стеклянных, Смерть нашла свое отражение. Она увидела на шее мужчины латунный крест, а на безымянном пальце правой руки след от обручального кольца. Смерть помнила, как месяц назад приходила за его женой, и как плакал он, умоляя всех возможных богов сохранить ее жизнь. Недописанный композитором концерт был прощальной мессой по любви, которую растоптала судьба.
Смерть бросилась к хрустальной душе музыканта и вложила ее в грудь творца. Шум дождя уничтожил в своей песне тот миг, когда мужчина снова начал дышать. Он удивленно озирался по сторонам, с трудом узнавая комнату и признаваясь себе в том, что он по-прежнему жив.
-Смерть может подождать,- услышал он чей-то незнакомый голос и не заметил, как скрипка снова оказалась в его руках.
А время шло, распуская нити бытия, и город, обезображенный тифом и проказами Смерти, оказался далеко позади. Море мирно колыхало на своих волнах хрупкие рыбацкие лодки. На берегу сидели двое: мужчина и женщина.
-Как здесь хорошо,- сказала она и положила голову на плечо мужа. Он устало улыбнулся, глядя, как растворяется в море золотой солнечный диск,- Скоро наш сын научится плавать,- в руках женщины была тряпичная кукла.