На сборы ушло немного времени. И вот мы в пути. Вижу: подтягиваются к Комаровке и другие батареи полка. «Ну,— думаю,— комкор начал проводить свое решение в жизнь и теперь перестраивает боевые порядки артиллерии».
У окраины Комаровки полковая колонна остановилась.
«Сейчас, наверное, Литвинов вызовет комбатов и укажет им районы огневых позиций».
Стоим. Проходит час. Никто комбатов не вызывает. В чем же дело? Подхожу к Ченчику. Ничего не знает.
Неизвестность начинает нас беспокоить всерьез. Вокруг пальба. Стреляют наши танки. Дружно отвечают немецкие пулеметы. А батарейные колонны словно приросли к дороге.
И вдруг приказ: батареям возвращаться на прежние огневые позиции.
— Выходит, поворачивай оглобли,— говорит мне Ченчик.
Почему все так получилось?
Вместе с комбатом строим предположения — ночью-то не сразу разберешь, что к чему. Только потом мы узнали, что к месту возможного прорыва немецко-фашистских войск были перегруппированы новые силы двух танковых армий и стрелковых дивизий, усиленных противотанковой артиллерией. Перегруппировка коснулась и нашего корпуса.
С наступлением темноты в дивизиях все пришло в движение — комкор начал осуществлять свой замысел.
Вместе с Приваловым, начальником политотдела корпуса, Селиванов расположился на КП, в аппаратной узла связи. Там выслушивал доклады командиров.
Обессиленный бессонными ночами, комкор рядом с розовощеким крепышом Приваловым выглядел совсем больным. Не отрывая от уха телефонную трубку, он тихонько покашливал и при этом виновато посматривал на начальника политотдела, словно бы извинялся перед ним.
— Алексей Гордеевич,— не выдержал Привалов,— прошу вас, отдохните часок. Если потребуется, предупрежу...
— Не уговаривайте, Никифор Иванович. Не трудитесь понапрасну. Вы ведь знаете, что я не послушаюсь.