Кремовые камни набережной казались ещё более светлыми из-за затянутого синими тучами неба и сливающейся с ними бархатной глади моря.
Приближался шторм, волны с грохотом разбивались о прибрежные скалы. Вдали предупреждающе горел красный огонёк маяка.
Я прислонился к толстой городской стене и наблюдал за тонкой женской фигурой, в одиночестве стоявшей на набережной Пореча.
Просторная светлая юбка и рубашка свободно развивались на ней, словно кусок мягкой ткани на тонкой ветке дерева. Её широкополая шляпа качалась на влажном ветру. Она стояла, чуть согнувшись и обхватив свои худые плечи руками. Глядела вдаль, не пытаясь или не желая скрыться от приближающегося шторма.
Я знал почему - в своей подавленности и печали ей было не до чего, кроме этих двух чувств. Если бы её сейчас смыло волной, она бы этого не заметила.
Я узнал её два часа назад. Ей было 45 лет, и её звали Лаура. Я подсел к ней за столик в ресторане "Риальто" после её невербального принятия моих ухаживаний. Мы ели мидий и пасту с трюфелями, пили белое вино, а крупные чайки жадно следили за нами в надежде на кормешку.
Теперь я знал о Лауре все. Она была венецианкой, из старой аристократической династии. Её семья владела сетью палаццо по водной части Венеции, часть из них отданная в аренду отелям, а часть для посуточной аренды состоятельным туристам. В одном палаццо Лаура жила сама.
"...окна моего дома выходили на Гранд канал. Кому-то покажется, что это очень шумно и неудобно. Но моя спальня находилась на втором этаже над уровнем воды, меня не беспокоил шум проходящих по каналу лодок или вапоретто. Зато, просыпаясь среди ночи - а я страдала бессонницей - я часами слушала шелест воды перемешанного с музыкой засыпающего города. Влажный бриз теребил мои кружевные занавески на распахнутых окнах - и мне казалось, что я слышу Венецию разных эпох, но чаще всего Венецию эпохи Возрождения. Когда заново родилось римское искусство, когда свобода мысли и слова буквально пропитывало жаркий ночной воздух, которых вдыхали лучшие поэты, художники и куртизанки тех времен, стоя на балконе палаццо во время светских вечеров".
Её предки, жившие в ее палаццо, когда-то занимались любовью на её постели, а одна из женщин из их рода - талантливая художница - ночами рисовала свои картины, сопровождая каждый мазок кисти бокалом вина. Ее работы теперь висят во всех семейных дворцах.
То было время, когда она была свободна и богата. Семейный бизнес, управляемый отцом, приносил хорошие деньги, Лаура жила в роскоши и одурманенной вином свободе. Она училась в одном из лучших университетов Венеции, играла в театре, регулярно посещала светские вечера, куда её привозил собственный гондольер сквозь лабиринты улочек.
В ее личном палаццо была роскошная библиотека и не менее роскошная картинная галерея лучших современных авторов и авторов эпохи Возрождения:
".. я только и делала, что часами бродила по своей галерее с бокалом вина, вдохновлялась настолько, что сама пыталась рисовать. Но, видимо, дар моей пра-пра несколько раз бабки ко мне не перешёл. Я все бросала и уезжала в театр, зализывать раны и декларировать Шекспира. Но я не жалею, что у меня не вышло рисовать. Мне хватало моей жизни - красивой и поэтичной, которую нельзя было запечатлеть ни в одной картине. Это была та жизнь, которой веришь, и не представляешь, что она может закончится".
И как ты думаешь? Она закончилась. Отец, когда напивался, много играл в казино, и однажды ему не повезло. Он проиграл все наше состояние, включая меня саму. Меня должен был забрать к себе какой-то олигарх. Отец, когда пришёл в себя, попытался наладить ситуацию, откупиться деньгами или угрозами - итальянская мафия работала на него. Но он не успел, его застрелил один из его партнёров по покеру в лабиринте улиц Венеции, после чего бросил тело в Гранд канал. Когда его нашли, я прорыдала всю ночь. А на рассвете собрала чемоданы и вместе со своим гондольером отправилась в порт, где была пришвартована наша яхта. Мы отправились в Хорватию, ближайшее безопасное для нас место.
Паренцо показался нам закрытым и нерадушным со своими массивными стенами вокруг города, глухими светлыми улочками, по которым гулял только влажный средиземноморский ветер, с настороженными взглядами редких местных жителей.
Нам было все равно. Мы поселились в частных апартаментах в старом городе, держась за руки от усталости и страха за свое будущее. В ту ночь мы переспали. Да, его звали Армандо, моего гондольера. Он всегда любил меня, поэтому и уехал со мной в неизвестность. Я часто наблюдала жуткую ревность в его глазах, когда он вез меня и моего очередного любовника ко мне в палаццо. А на утро я заставала его с мешками под глазами и запахом перегара. Но ничего не говорила - меня это забавляло. А теперь я была от него зависима как никогда.
Не скажу, что он был ангелом и не вспоминал моего прошлого и свои унижения. Говорил, кричал, грозился бросить меня и вернуться в Венецию. Но это были, конечно же, пустые угрозы. Мы не женились, но прожили как муж и жена почти двадцать лет. Год назад его не стало - утонул в море на очередной рыбалке. Тогда ещё с утра был небольшой шторм, но он за что-то на меня обиделся и назло ушёл в море. Навсегда.
Все эти годы мне казалось, что я его не любила. Но последнее время он стал мне сниться, его образ, уходящего в море, стал навязчивым миражом, стоило мне только взглянуть на морскую гладь. Я много думала об этом и наконец поняла: я любила его за Венецию. За ту жизнь, о которой он мне всегда напоминал, и которую я потеряла. Жизнь, которую я любила больше отца, друзей, своего палаццо и театра, в котором играла. Больше всего. Армандо это чувствовал, и это его грызло.
А теперь и его не стало. Не осталось ни одной ниточки, связывающей меня с Венецией. Я думала о возвращении, но отбросила эту идею. Я не хочу вернуться в мой потерянный рай разбитым жизнью, постаревшим существом. Да и нынешняя Венеция уже и не будет тем моим раем, наполненным свободой, роскошью, театром и вином. Той Венеции уже нет".
Шторм усиливался, и подкатившаяся волна с силой ударила о набережные камни, окатив меня мутной водой. Я подскочил со скамейки, на которой, оказывается, уснул. Я увидел удающуюся тонкую женскую фигуру в развивающихся одеждах и шляпе. Волна окатила меня ещё раз, выбив последние капли спиртного из моей головы.
Мне снилась Венеция и роскошный палаццо, а потом таинственная фигура гондольера Армандо, увозящего на рассвете молодую девушку в просторы Адриатического моря. Это не была Лаура. Этой девушки вообще не существовало нигде, кроме моей хмельной головы. Как впрочем и всей истории, которая только что мне приснилась.
А настоящая Лаура, которая уже скрылась в улочках старинного города, была обычной жительницей Пореча, с которой я мило поболтал в ресторане. И, кажется, выпил лишнего.