Детство мое начинается с валенок, закинутых на чугунную печку в подмосковном поселке, окруженном лесом. Москвичка по рождению начала свой путь в деревне среди кур, бегающих под ногами в столовой во время завтрака, соловья, поющего летними ночами, дедовой телогрейки, так похожей на военную, и синего неба над трубой деревянного дома с большим крыльцом. Все, что я знала, все, что входило в мое понимание окружающего мира – это колодцы, лес, поля и старая колокольня, трансформаторные будки, поезда, сараи и единственный на всю дальнюю часть поселка продмаг. Дома было много интересных вещей… и книги. Книги давали представление о другом мире, который еще предстояло узнать. Во время болезни, долгими зимними вечерами я взахлеб читала Майна Рида, Мериме, Сервантеса, Пушкина, а затем Золя, Толстого, Диккенса и других авторов разных эпох и стран. На Есенине и Пушкине я не останавливалась, я просто видела схожие картины среднерусской природы, ее величия, единения с Творцом, прислушивалась к каждой букашке, тиканью часов, шороху первого снега. Здравствуй, память, ты невообразимо непередаваема со всеми своими запахами и звуками, всеми нюансами, которые я мечтала передать через кинематограф и Слово. И та кипучая духовная сила, которая делала даже отрицательных персонажей или людей с сомнительной с точки зрения общества моралью – такими же, как и все остальные – страдающими душами, сродни героям Достоевского – именно это вливалось в мои первые прозаические и драматические тексты, в первые строки с иными лирическими героями, в первые образы, созданные позднее уже в театральном институте во время этюдов, это же я научилась отмечать и различать в творчестве других людей, близких мне или не очень. Мир един, именно так, как это происходит у муравьев, у всех одна общая миссия, каждый – личность, работающая на всех сразу, на свой единый Образ, созданный Творцом, которого я тоже начинала воспринимать через те предметы, которые меня окружали. Через эти скрипучие полы, старые самовары, дедушкину шляпу, печку, косу. Мой прадед был печником. Русская печь – главная часть избы, почти – культовая храмина. Печник – самый уважаемый специалист на селе. Без печи почти ничего не происходило в жизни крестьян, да и в барских домах тоже. Гордый тем, что его род, вышедший из белорусских земель, смоленских дореволюционного периода – получил негласное звание панцирных бояр, от Петра, и возможность служить в офицерских чинах, - Яков Стёпкин воевал при Порте Артуре, жил неплохо, в большой семье вольных землепашцев. И, в отличие от моих дворянских и княжеских предков, спокойно принял революцию, по-крестьянски, без фанатического приятия или неприятия. Даже, если не принял, то смирился по-христиански и продолжил делать полезное дело. Хоронили его по православным традициям, с повязкой на лбу, ликами святых. Его ярко голубые глаза теперь существовали в другом измерении, и успели проявиться во мне до некоторого возраста, что тоже бывает в нашем биологически интересном человеческом сообществе, и показывает, что несем на себе общий образ Всечеловека, по-Достоевски близкого к Образу Христа, которого тоже все разрывают на части, как и нашу планету. А ежели мы отрешимся от зла, то поймем, что всего лишь дети – братья и сестры, которые очень похожи между собой и просто смотрят в эту бездонную бочку во дворе дома, надеясь увидеть в ней морское чудовище или сокровища пиратов. И вот я ставлю валенки на печку, вынимаю стельки, и не понимаю, а, что еще нужно человеку для счастья? Никакой телесности, кроме ощущения холода зимы и домашнего тепла, только – сон, который наступает после трапезы, только миг до срыва этой стены защиты, намоленной предками. Как бы ее вернуть? Кто бы ее вернул? Вот-вот… и снова ее ощутишь… Заглянув внутрь себя, в ту словесную вязь, которая дана тебе, как поэту, из которой ты создал свой мир, и подобные тебе. И мир этот питает вас, творцы, поделитесь им, и люди получать вашу защиту, но как бы ее потом восполнить? Вот, в чем штука, вот, в чем вопрос.
(отрывки из Натальи Шахназаровой)
