Как-то в декабрьскую ночь 1941 года после жиденькой похлебки, когда бригада обычно собиралась у нагревательной печи, Иван Григорьевич Громов исчез, а через несколько минут комсорг прибежал ко мне и таинственно Позвал на минутку в цех. Мы пошли. Перед собравшейся у печи группой рабочих торжественно сгоял Иван Григорьевич и бережно держал в вытянутых руках смятую, разорванную по краям, старую цирковую афишу, на которой в красках были изображены два могучих силача. Наверху крупными буквами было написано «Сегодня в цирке последняя решающая схватка. Поддубный — Громов».
С тех пор его в цехе все звали Громова Поддубным.
Остался в памяти один горестный момент, связанный с этим человеком. В ясную лунную ночь и феврале 1942 года к нашему заводу на очень большой высоте прорвался вражеский бомбардировщик и сбросил на завод две «пятисотки». Одна из них разорвалась в травильном отделении нашего корпуса. Не сразу мы поняли, где и что случилось, но первым рванулся к месту взрыва Громов.
Когда мы подбежали к травилке. Иван Григорьевич уже выходил оттуда. Он бережно нес на своих могучих руках безжизненное тело старой работницы колесного цеха, заканчивавшей в ночное обеденное время срочную для цеха работу. Седые пряди ее волос выбились из-под окровавленной косынки...
Немногочисленная, но очень яркая группа работников пришла в цех в начале первой военной зимы.
Это были ленинградцы, рабочие одного из заводов точной механики, эвакуированные в Горький с последними эшелонами, — наиболее ценные кадры питерских пролетариев. Из них в короткий срок выросли технические руководители ряда участков, служб и партийный актив цеха. Это были люди, уже опаленные огнем войны на одном из ее самых драматических и героических участков. Далеко не у всех были здесь семьи, у многих они остались там, в кольце блокады, близкие, родные, часто родители.
Новое пополнение работало с фанатическим напряжением, с большой инициативой, никому из них не нужно было ничего напоминать и говорить по два раза. Все схватывалось с полуслова. Мы старались беречь их от лишних перегрузок, но они на это не соглашались.
Каждая весточка из осажденного города быстро становилась общим достоянием коллектива цеха, смерть кого-либо из их близких — общим горем.
В старых записках я нашел страницы, посвященные именно этим людям, их самообладанию, мужеству, их высокому моральному потенциалу.
Колоритной и яркой фигурой среди ленинградской колонии нашего цеха был Алексей Силаев. Небольшого роста, очень худой, с живыми умными глазами, Силаев, несмотря на свои 23 года, оказался наиболее способным и квалифицированным токарем- наладчиком, а вскоре и мастером. Он работал спокойно и деловито, быстро ориентировался в обстановке, был строг и требователен.
В последней декаде марта сорок второго года, когда у людей кружилась голова от слабости после прелой лапши, которой мы питались уже долгое время, цех настойчиво боролся за выполнение квартального задания. Судьбу плана решала тогда линия Силаева, темп и ритм ее работы.
Алексей в эти дни трудился еще более настойчиво, тщательно следил за подготовкой инструмента, вовремя помогал тем, кто не успевал за ритмом работы, однако был необычно молчалив.
Лишь через несколько дней мне рассказали, что из письма сестренки Силаев узнал о смерти матери: ее убило осколком на Охте, старший брат на улице свалился замертво, отец от горя и голода лишился рассудка.
Горе не сломило мужественного рабочего. Он по-прежнему работал ровно, бригада, которой было поручено выполнение срочных и наиболее сложных операций, беспрекословно выполняла указания своего мастера. Авторитет Силаева быстро рос в цехе. В самые горячие дни наладки партийное бюро рассмотрело вопрос о приеме его кандидатом в члены партии.
Члены бюро районного комитета партии хорошо знали наш цех. Силаева они встретили тепло, сердечно. Честная, самоотверженная работа ленинградца, выросшего и закалившегося в суровые дни войны, была им уже известна. Алексея единогласно приняли кандидатом в члены ВКП(б).