Вот и наши гремели то в Мерзляковском, то на Бориса Галушкина. И там и там был свой неповторимый тембр и узнаваемость бабушкиных голосов и характеров. Не всегда они звучали в унисон со звуком зяте-невесткиных мелодий. А поскольку своей избушки не было, так и метались, уезжая порой в ночи за 3 рубля на такси, прихватив с собой нехитрый скарб и сонного наследника.
И вот, каждое утро, на протяжении нескольких лет, чуть продрав глаза и наспех запихнув в себя ненавистную кашу, я трясся в набитых вагонах подземных электрических поездов, несущих меня туда, где грызут гранит науки. Сквозь щёлочки ещё не раскрывшихся глаз я всегда недоумевал, куда же едут в таком количестве в начале восьмого утра старушки, оккупировавшие все сидения. Моё воображение рисовало разные картинки: от злобных фрекенбошек, до искусниц-кухарок. Шли годы, и всё также нужны были няни и вкусные борщи. И они всё ехали и ехали, а мы всё тромбовались при экстренных остановках, наступая друг другу на ноги и повисая, удержанные не выспавшимися вагонососедями.
Время неумолимо идёт вперёд, приближая: «Садитесь, пожалуйста». Но пока я замечаю пожилых только тогда, когда молодой повеса сидит, не уступая, и приходится ему помочь не потерять лицо и поступить как следует мужчине. И вот, позволив себе присесть в вечернем часопиковом вагоне, предварительно оглянувшись вокруг, я раскрыл газету. Время до следующей остановки измерилось двумя колонками интервью, открылись двери и, поддерживая друг друга, в вагон вошла очень пожилая пара. Как с низкого старта, мы, я и мой юный сосед, рванули, уступая место.
- Сиди, сиди, милок. Вы же с работы едете. Устали. Сидите.
Уже не сиделось, да и места вскоре были заняты. Но очень тепло было от таких слов, услышанных мной впервые. Ведь старость и добро, к огромному сожалению, не всегда тождественны.