дома завелись муравьи.
ходят себе такой организованной колонной, таская сахар и крошки хлеба со стола. отдельной группой собрались у лужицы возле мойки. Ф. считает, что там у них курорт, поэтому дает им время на то, чтобы они понежились на солнце, которое, как ни странно, светит сквозь окна как раз неподалеку. отсчитав секунд пятнадцать («Они же маленькие, значит и время для них течет быстрее! У них там уже несколько часов прошло, небось! Все, пора уходить с пляжа, уборка песка!»), смахивает их в мойку, откуда методично смывает горячей водой.
однажды, когда мы серьезно поспорили насчет бюджета и дальнейших планов – все-таки лето на носу – она бросила в сердцах: «Сам езжай в эту свою куда ты там собрался», а пробегавший мимо муравей (я еще помню, он тащил кусочек колбасы, упавший утром со стола) вдруг пискнул: «Правильно, тебе одному лучше будет, чем с этой». Ф. взвизгнула, резко дернувшись в сторону и снося вазу с мимозой, которую я принес ей тогда же утром, а потом со всей силою ударила по муравью тапком (когда успела его снять – ума не приложу).
понятно, что по Колбасову (а теперь я его так называю) она не попала, хотя отметину на столе оставила приличную. так мы обнаружили, что муравьи в нашем доме могут говорить, а Ф. привирает насчет своего гуманизма и, хм, как это называть, когда якобы любишь весь мир? вот насчет этого всего, короче.
через какое-то время я снова говорил с муравьем.
стриг усы, и чувствую зуд на бедре, хвать рукой – а там он. э, говорит, осторожней. вывернулся из моих пальцев и убежал. потом уже с раковины заговорил, мол, мой косяк, надо было спросить разрешения сначала, наверное. я ему подтвердил: «Мы, люди, такого не любим, когда мелкий зуд еще и без точного места. Все равно, что издевательство». он меня спрашивает, что такое издевательство? пытка, говорю, а сам перед зеркалом верчусь – стричь усы тоже пытка.
муравей (имени я ему не дал, а спросить и забыл) помолчал, полез в лужицу воды возле смесителя. потом снова ко мне повернулся и пропищал: «Мы тоже такого не любим, вообще. Пыток. Очень неприятно, знаешь, когда тебя жгут или водой заливают». я ему кивнул уверенно, потому что в жизни ни одного муравья не жег и не топил. давил, бывало, но тогда ведь и они со мной не разговаривали. в общем, нашли мы с муравьем общий язык. он мне про свое житье-бытье рассказывает, я ему про свое.
рассказывает, что муравьи теперь из городов часто убегают, потому что сахара там почти не едят, все кругом за здоровый образ жизни, и чай, и кофе без сахара. хотя есть такие, буржуи, что в кафе закрепляются, но у них там и порядки другие – надо быть всегда начеку, иначе вызовут дезинсектора, потому что муравьи в кафе – прямой убыток. ну да, говорю, кому ж захочется на своей кухне муравьев. сказал, а потом подумал. ну, как обычно. но ничего, муравей сделал вид, что не заметил и спросил, что я делаю для жизни.
тут уже я ему рассказал, каково быть, в общем, мной. про маленькую зарплату, про дурацкую работу, про страдающую от моих заскоков Ф. и просьбы родителей завести детей. даже про шишку на пальце рассказал, хотя вообще не планировал опускаться до таких подробностей. «Шишку мы давно заметили, - сказал муравей. – Тебе бы ко врачу обратиться. А вообще, знаешь, это жизнь. Где-то стало лучше, а где-то хуже. Во всем есть свои плюсы и минусы, так ведь?»
Да, говорю, действительно.
Что действительно? Антон, сколько можно свои усы накручивать! - Ф. кричит из-за двери и стучится, - Выходи давай!
Ладно, увидимся, – сказал я муравью, смахивая усиные волоски в урну, и случайно цепляя его пальцем. Он провалился в кучу грязной бумаги и салфеток (я нынче еще и болею), откуда пропищал: «Ничего страшного, я выберусь. Во всем есть плюсы и минусы!»
