Виртуоз

11 июня 1975 года родился Денис Мацуев

Денис Мацуев — виртуоз, каких мы давно не видали, по каким соскучились и каких ждали. Баланс мастерства и страсти! Кое-кто называет его поверхностным, путая безупречность техники с отсутствием глубины, чувства. Но как раз чувства можно и поубавить: когда оно возобладает, баланс разлетается в щепы. Сохранить гармонию помогает чужой опыт. С художественным руководителем Мариинского театра Валерием Гергиевым Мацуев играет уже более трех лет, и совместные концерты не единственное, что их объединяет.

Текст: Арина Казанова

— Не так давно завершился IX Московский Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева. Вы не в первый раз в нем участвуете. Чем для вас интересен этот проект?

— Гергиев делает уникальные просветительские вещи. По количеству программ — а их в фестивале около 200 — аналога ему, я думаю, в мире нет. Как и той энергии, того музыкального драйва, каким обладает каждый из музыкантов его оркестра. График работы — экстремальный. Но я люблю такой ритм. Он придает тонус, фокусирует на сцене. В этом году фестиваль прошел в 20 российских городах. Я сам люблю гастролировать по России. Если бы это зависело только от меня, я бы чаще играл в регионах. Поэтому когда три года назад у меня появилась возможность сделать это в рамках Московского Пасхального фестиваля, я сразу же согласился. Прежде я уже работал с Гергиевым. Впервые он обратился ко мне в 2007 году. Предложил сыграть с оркестром Мариинского театра на только что открывшейся Новой сцене в Петербурге. Потом и я приглашал Мариинский театр на свой фестиваль в Иркутск. Так начались наши отношения.

— Вы не единственный солист, с которым Гергиев работает постоянно. Вокруг маэстро сформировался своего рода клуб близких по духу музыкантов. Концерты с их участием так и зовутся: "Гергиев & друзья". У кого еще есть такой "круг друзей"?

— В свое время это было у Бернстайна, у Караяна и Ростроповича. Но у Гергиева оно обретает особое значение. Он окружает себя друзьями, которые являются его единомышленниками. Причем это не только музыканты, с которыми он играет, а все, кто входит в его команду, — режиссеры, художники, артисты, уникальные танцовщики, превосходные певцы. Гергиевские певцы — это уже бренд, с ними на протяжении 20 лет он открыл столько в русской музыке и так прославил ее в мире!

— Слово "друг" подразумевает равенство. Для вас с Гергиевым оно существует?

— Несмотря на возраст и опыт — я держу это в уме и преклоняюсь перед ним, естественно, — маэстро разговаривает со мной на равных, и для меня это огромная честь. Но он и подсказывает, как старший: "Лови-лови, мотай на ус, пока у тебя есть такие люди, как я, которые могут помочь и в музыкальном плане, и в жизни". При этом он никогда не скажет: "Вот я сейчас тебе скажу, ты запомни, потому что я опытнее, мудрее и т.д.". Свою "науку" он вуалирует, я должен читать ее между строк.

— В этом году вы не собирались выступать на Московском Пасхальном фестивале, но в результате играли вдвое больше, чем в прошлый раз...

— IX Пасхальный фестиваль оказался для меня особенным. Сначала я действительно не думал в нем участвовать. Не попадал в график. Но планы изменились таким образом, что я попадал в Воронеж в одно время с Пасхальным фестивалем. Я решил, что это судьба, и выступил там, а также сыграл еще несколько концертов, в том числе в Кисловодске, Владикавказе и Волгограде.

— Как вы оказались в Воронеже?

— У меня там был концерт юных музыкантов—подопечных фонда "Новые имена". По духу этот проект близок Пасхальному фестивалю, и я рад, что два события объединились. Концерт проходил на следующий день после фестивального, и, по идее, я должен был только вести его. Но мне на сайт пришло сообщение, что публика на него не попадает, и, раз уж на то пошло, я решил сыграть и сам тоже. Потому что это не дело. Я для того и приезжаю, чтобы все желающие могли попасть в зал, а не для того, чтобы поднимать цены. Мы пустили студентов, посадили их на дополнительные места, на сцену, и я сыграл незапланированный концерт — Третий рахманиновский, который перед этим исполнял с Гергиевым.

— Что за фонд — "Новые имена" и какое вы к нему имеете отношение?

— Для меня "Новые имена" — моя вторая семья. Это уникальный проект, которому 20 лет. Сейчас таких много, но в 1990 году, когда он появился, он был единственным в стране. Долгое время фонд возглавляла его инициатор и вдохновитель Иветта Николаевна Воронова, и, хотя сейчас официально его президентом считаюсь я, она никуда от нас не ушла и принимает участие в работе. Сам я не могу заниматься фондом постоянно. Я живу в самолете, играю 160 концертов в год. Но когда мне предложили его возглавить, я согласился, потому что не мог не помочь своей второй семье.

— В чем помимо концертов заключается работа фонда?

— Фонд ищет молодые дарования, помогает им встретить своих педагогов, покупает инструменты, посылает на стажировки и, самое главное, помещает их в определенную среду. Это очень важно, потому что таким образом человек осознает, что то, чем он занимается, кому-то нужно. Например, я, когда только приехал в Москву из Иркутска, без поддержки "Новых имен", может, и не понял бы, что музыка может стать моей профессией. Поэтому когда я согласился войти в эту историю уже в другом статусе, я поставил себе задачу не дать "Новым именам" затеряться среди других подобных организаций, напомнить, что мы существуем и что есть реальная помощь и результаты. Раньше "Новые имена" работали при Фонде культуры, сейчас это самостоятельная структура, хотя поддержку государства и спонсоров мы по-прежнему имеем. Наши ребята проходят стажировки в Англии, Италии, Америке, у нас своя летняя база, где проходят мастер-классы. Это школа в Суздале, которой уже 17 лет. Аналогов ей нет. Лучшие профессора Московской и Петербургской консерваторий собираются в этом уникальном городе и два месяца занимаются с одаренными детьми со всей России.

— Вы возглавляете еще два музыкальных фестиваля — "Звезды Байкала" и "Крещендо". Как они начинались?

— Как я все это замыслил? Ну, "Звезды Байкала" в Иркутске — это само собой. В какой-то момент в наш город перестали ездить знаменитые музыканты. И мне стало обидно, потому что помню те времена, когда я ходил в филармонию слушать Рихтера и других великих исполнителей. Я понял, что у меня есть возможность привозить их к себе на родину. У меня ведь столько друзей-музыкантов! И никто не отказал, а те, кто уже побывал там, все хотят вернуться, потому что Байкал уникальный. Что касается "Крещендо", то здесь тоже все просто получилось. Знакомый продюсер, Давид Смелянский, как-то спросил: "А есть талантливые ребята твоего поколения?" Я ответил, что есть. "И где они?" — "Везде, только не у нас". Он сказал: "Давай соберем" — и получился фестиваль "Крещендо".

— Сколько на это уходит времени и сил! Их же надо по всему миру собирать!

— Как раз от организационной деятельности я получаю страшный кайф. Просто от того, что удается все состыковать.

— Вы что, сами занимаетесь этим? Звоните и договариваетесь?

— Вплоть до авиабилетов и размещения в отелях. Мне это нравится! Конечно, если я начну понимать, что страдает качество моих концертов, я отойду от этого. Но пока я все успеваю.

— Вы много выступаете в России. Какие из наших регионов сейчас сильны в музыкальном отношении?

— Об Иркутске говорить не буду — я человек заинтересованный. За эти пять лет фестиваль на Байкале стал одним из сильнейших в стране. На него съезжаются музыканты не только из России, но и из Японии, Англии, США. Не так давно у меня было интервью на Би-би-си, и первое, о чем меня спросили в прямом эфире, — кто на сей раз приезжает на фестиваль "Звезды Байкала". Было отрадно — в Европе о нас уже знают! И на этом я не собираюсь останавливаться. Если говорить о других центрах, то это Екатеринбург. Там замечательная филармония, блистательный Уральский оркестр под управлением Дмитрия Лиса. Новосибирск такой центр, безусловно. Это традиционное "место силы" для музыкантов. Репин, Венгеров, Брон — они же все там преподавали, все оттуда. Вообще, Сибирь — неплохой региончик, скажем так. Хворостовский из Красноярска, Третьяков из Иркутска...

Другой блистательный город — Нижний. Очень мне близкий, давно его знаю и люблю. И публика там намоленная, и оркестр чудесный.

— Каким образом у вас строятся отношения с дирижерами?

— Если говорить о первом знакомстве, то не со всеми у меня складывается полноценный контакт. И хотя это не влияет на успех в зрительном зале и высказывания прессы, то, что с этим человеком, с которым тебе предстоит много играть и даже записываться, у тебя что-то не ладится, очень мешает. Между нами стена — пусть внешне это и не проявляется. Со стороны дирижера есть внутреннее неприятие того, что делаю я, с моей — непонимание того, чего добивается он. Тяжелая ситуация. Но иногда она исправляется, и я не знаю, благодаря кому — мне ли, дирижеру...

— А с открытой враждебностью вам приходилось сталкиваться?

— Нет, мне повезло в жизни. Я общался с людьми, которые хотели, чтобы все у меня было хорошо. Допустим, Юрий Темирканов. Потрясающий, гениальный Юрий Хатуевич, мой большой старший друг. Он настоящий романтик-дирижер. Он тоже, как Гергиев, дарит себя, и ждет чего-то взамен, и предлагает такую воздушную подушку аккомпанемента, которая помогает тебе что-то сказать.

Иногда это получается, иногда нет — я не скрываю этого. Не каждый концерт удачный. Иногда, даже когда у тебя есть партнер, с которым ты много играл, ничего не выходит.

— Музыкант вообще осознает, как он играет — хорошо или не очень?

— Это может по-разному восприниматься со сцены и из зала. Тебе на сцене кажется, что сегодня было просто чудесно, а зрителю — что-то не то ты делаешь. Об этом еще Шаляпин говорил. Кого слушать в таком случае — себя самого или других, — это большой вопрос. И здесь важны три вещи: найти людей, которым ты полностью доверяешь, раскрутить тех, которые тебя критикуют, и сделать так, чтобы их суждения пошли тебе во благо, и, наконец, переманить своих врагов в стан своих поклонников. Это то, чем я занимаюсь последние 10 лет. Неприятие меня заводит. Я человек спортивный и, когда чувствую сопротивление, увлекаюсь.

— Да-да, как раз за это вас и чихвостят: мешаете спорт с искусством. И Валерий Абисалович тоже прибегает к таким сравнениям. По-вашему, это допустимо?

— Возвращаясь к Валерию Абисаловичу... Мне очень нравится его выражение "пахать". Он великий пахарь — и мне близок такой его подход к искусству. Здесь не нужно бояться сильных слов. Нужно просто пахать, перепахать все, что тебе дано, а дальше видно будет. Докапываться надо очень серьезно до каждого произведения, отложить его, если надо, и потом возобновить с ним роман или играть долго одно и то же, чтобы в какой-то из разов понять его суть. Но вообще, я не люблю об этом говорить. Потому что все-таки говорить надо на клавишах. Русская фортепьянная школа всегда отличалась тем, что в ней главным было не то, как виртуозно и чисто сыграно (как раз это — спортивно-конкурсные термины), а то воздействие на слушателя, которое ты своей музыкой оказал. Музыка — это язык, овладев которым ты пытаешься достучаться до произведения и до сердца человека, сидящего в зале. Это самое главное — научиться петь, разговаривать, плеваться, улыбаться, соблазнять. Все, что угодно! У тебя есть десять пальцев, черно-белая клавиатура — пожалуйста, соединяйся с клавишей! У тебя есть контакт — добьешься!

— А как вы относитесь к критике?

— Обожаю, обожаю — но только где ее найти? К сожалению, у нас этот жанр умер.

— На Западе тоже?

— На Западе она есть. За последние два месяца я сыграл около 48 концертов. На них было 80, а то и 90 рецензий. О многих можно сказать, что это вообще учебное пособие для музыканта. Например, о разборе, который я получил в Лондоне на концерт с Лондонским симфоническим оркестром. На концерте было восемь критиков, и все написали рецензии.

— И вы все читаете?

— Безусловно. И нахожу массу деталей, которые мне помогают. Есть, конечно, и на западе экземпляры... Как правило, это маститые люди в респектабельных изданиях, которые уже немножко теряются и пишут не о музыке, а о прилагательных вещах. Или о тебе непосредственно, или о концерте как светском мероприятии. Но это не значит, что они непрофессионалы, как у нас. У нас другое. У нас мальчики и девочки пытаются выскочить за счет великих имен. Они не разбирают игру — для этого нужны знания, которых нет, — а хулят тех, чьи достоинства они даже не способны оценить. И об этом нужно беспокоиться. Мне-то все равно, я могу и ответить. Я простой, сибирский, нормальный, правильно ориентированный парень. Но из-за таких мальчиков и девочек мы потеряли Ростроповича на 15 лет. 15 лет он не играл в России на виолончели, потому что была статья, которая его оскорбила. Его смешали с грязью по поводу постановки Слонимского в Самаре. А потом был один концерт, после которого его просто убили. По-моему, можно было по морде сразу дать за это. О Ростроповиче — так... Как бы он ни играл, такие вещи непозволительны! И не только о Ростроповиче нельзя так писать — ни о ком вообще. Ну да что об этом говорить, бог с ними.

— К кому вы прислушиваетесь еще помимо Гергиева и западных критиков? Кто ваш советчик, авторитет в искусстве?

— Кого слушаю? В первую очередь своих родителей. Моего папу, который со мной с трех лет сидит за инструментом и который для меня самый первый критик. Он и сейчас сопровождает меня почти на всех гастролях. Я благодарен родителям за то, что они посвятили свою жизнь мне, что бросили все в Иркутске в 1991 году и приехали со мной в Москву. А ведь они были отнюдь не самыми последними людьми в городе. На папе держалась вся музыкальная жизнь его — и в драмтеатре, и в театральном училище, и все концерты... Он блестящий пианист, композитор и педагог выдающийся. С раннего детства он мне подсказывает такие вещи и знает меня как облупленного, потому что я сделан его руками. Безусловно, и мама, и он понимают, как я могу играть, и я им полностью доверяю, они никогда еще не ошибались. Поэтому после всех криков "Браво, гениально", я, будучи правильно воспитан родителями, не придаю этому большого значения. Я благодарен родителям еще и за то, что они меня сориентировали во всех отношениях, научив воспринимать любую ситуацию — будь то похвала или нападки — с глубокой иронией. Мне это помогает, и даже более того — я завожусь, когда что-то не получается. А людей без чувства юмора я просто боюсь.

— Кто ваш ориентир в классической музыке?

— Наверное, это собирательный образ... Чайковский, Шаляпин, Стравинский... Вместе с тем Рахманинов для меня стоит особняком. Последние 20 лет я играю очень много его музыки. Я столкнулся с этим композитором в 11–12 лет, когда начал учить Третий концерт для фортепьяно с оркестром, а в последний раз играл его, когда записывал вновь обретенные рахманиновские произведения в имении Сенар под Люцерном, где он жил каждое лето с 1929 по 1943 год. Не так давно я возглавил Фонд Рахманинова. Мы делаем разные проекты, и когда я приезжаю на них, то живу в этом доме, дышу этим воздухом, занимаюсь на этом инструменте. Этот рояль — уникальный. Это подарок американского подразделения "Стейнвей" Рахманинову, сделанный специально под него. Он громадный, больше, чем обычный рояль, в два раза. Стоит там с 1929 года и до сих пор звучит так, как ни один из современных "Стейнвеев". Басы — как с микрофонами. До сих пор этот инструмент не покидал стен имения, но не исключено, что в будущем декабре, когда мы с Валерием Абисаловичем будем играть Рахманинова в Берлинской филармонии, мне позволят сесть за него перед публикой. Если так и произойдет, то впервые рахманиновский рояль переместят на сцену, хотя сам композитор на нем и записывал, и выступал. Я жду этого момента с большим трепетом.

— Как вам удалось "сойтись" с Рахманиновым так близко?

— Это известная история, я ее не раз рассказывал. Благодаря его внуку Александру Рахаманинофф. Он пришел на мой концерт в Париже и сказал: "Если ты бросишь курить, я тебе сделаю большой подарок". Я ответил, что уже не курю, и получил неизвестные произведения Рахманинова. Эти сочинения — сюита ля-минор и фуга — написаны композитором в 1891 году, надолго были утеряны и никем, кроме самого автора, не исполнялись.

— Месье Рахаманинофф всем, кто бросает курить, делает такие подарки?

— Нет, не всем. Но меня он как-то заприметил и доверил первому сыграть вещи, которые еще никто не играл. Я их записал на пластинку на том самом рахманиновском рояле: пока шла подготовка к записи, я жил в доме композитора. За это время мы познакомились с Александром Борисовичем очень близко и с тех пор многое делаем вместе.

— С классиками понятно. А что вы скажете о новых композиторах? Вы не так часто к ним обращаетесь.

— Почему? Наш первый фестиваль "Крещендо" вообще открывался сочинением Дмитрия Курляндского — 30-летнего очень самобытного автора. А как раз сейчас мы с Гергиевым играем Пятый концерт для фортепьяно с оркестром Родиона Щедрина. Валерий Абисалович большой просветитель в этом отношении, и Щедрин для него особняком стоит, безусловно. Оркестр Мариинского театра играет его сочинения по всему миру. Если говорить в целом о современной музыке, то это не обязательно модерн, авангард, атональность и прочая белиберда. Она может быть очень мелодичной. Но то, что очевидно для музыкантов, совсем не очевидно для менеджеров и фестивалей. Им нужно известное имя, Первый концерт Чайковского и т.д. Круг интересов сужается все более, и это совершенно неверно. Понятно, что никогда не будет ни Рахманинова, ни Прокофьева. Но будут другие. Пендерецкий написал действительно потрясающий новый фортепьянный концерт, пишут Десятников, Щедрин, Вячеслав Артемов. Есть Эшпай — слава богу, пока он еще жив. 85 лет ему сейчас будет, воевал, уникальный, потрясающий, искрометный музыкант и человек. Я играл его Второй концерт — мне посвященный, кстати говоря. А вот в поколении 30-летних действительно получился провал — в процентном отношении, конечно. Не так их много. Но в целом, слава богу, пианистам есть что поиграть. Не так давно я был в Америке. И Национальный оркестр, и Чикагский, и Питтсбургский — все играют музыку Леры Ауэрбах. Знаете, кто это? Нет? И никто ее у нас не знает. А она из России, принадлежит к новому поколению композиторов. Не помню, где она родилась. Кажется, в Ростове. Поехала учиться в Нью-Йорк, осталась, и сейчас она один из самых играемых в Америке композиторов. Суперизвестна! Только надо ее играть и у нас, чтобы и наша публика слушала это.

— Есть мнение, что искусство композиции вообще исчерпало себя. Его придерживаются и сами композиторы — например, Владимир Мартынов, который написал об этом уже несколько книжек.

— Кто-то говорил, что на Прокофьеве все закончилось, на Шостаковиче... Я так не считаю. Я и самого Мартынова ставлю в этот список. Но нельзя ставить точку и на Мартынове даже. Говорить, что сейчас все умерло, нельзя. Композиторы есть, их просто нужно искать. Искать и играть, если это действительно достойно.