Говорят, что не бывает двух одинаковых снежинок и каждая имеет свой неповторимый узор. Но на вкус они совершенно одинаковые. Я загреб старым жестяным ведром нужное мне количество снега и поставил его на костер.
- А где ты чай достал? - спросил меня высокого роста паренек, с измазанным сажей лицом.
Его звали Вовкой, но мы никогда не называли друг друга по имени.
- Тебе в рифму ответить? Она как раз по тебе. А, Гвоздь?
- Да пошел ты. Нельзя, что ли нормально сказать?
- Ну я же говорю по тебе. Надо будет все-таки научить тебя читать, а то мне иной раз с голубями интереснее общаться.
- Ты, Кот, если такой умный, то какого до сих пор в этом сарае кантуешься?
- А что? Гораздо лучше чем в детдоме. По крайней мере здесь я сам себе хозяин, а если тебе, что-то не нравится, можешь вернуться.
Гвоздь отвернулся к стене и затянул себе под нос какую-то блатную песню. Вода закипела, я заварил добрый чай, подождал когда он настоится и протянул кружку другу.
- Не огорчайся, братан! Все будет путем, на вот лучше глотни.
- Слушай Кот, давно хотел тебя спросить, а ты вообще когда-нибудь жалел о чем-то?
- Не знаю, наверное.
- Не, дружище, давай без наверное. Вот если бы ты мог вернуться в любой день своей жизни и изменить его, что бы ты сделал?
- Я бы вернулся в свой день рождения, зашел бы в палату к матери и задушил бы ее.
- За что? - Гвоздь едва не уронил кружку, почти на половину расплескав ее содержимое.
- За то что она меня кинула. Такие люди не должны жить.
В сарае повисла гробовая тишина. Даже ветер, постоянно проникающий сквозь щели в стенах, казалось предпочел обойти их стороной.
Парни уснули. А одному из них приснилась больничная палата, лежащая на кровати мать и он сам, держащий её руку у себя на щеке, и шепотом, громче всякого истошного крика причитающий: Ты только не бросай меня, мам...