В августе 43-го, заключенные концлагеря в Польском городе Треблинке, организовали восстание и побег. Из этого лагеря до побега заключенных, и после него, никто живым не выходил. Воспоминания одного из выживших после побега, бывшего узника Самуэля Вилленберга пересказываю вам, дорогие читатели.
Я иногда думаю, что бы я мог рассказать современному поколению о людях, идущих на смерть, как бы я все описал? И сам понимаю, что это невозможно даже выразить словами.
Какими словами описать людей, которые задыхаются? Запах горелого мяса, людей, которых закапывают в землю, а оттуда торчат и шевелятся их руки. Или о лазарете, куда заводили стариков, и больных людей. Лазарет был деревянный и аккуратный снаружи. Внутри было чисто и опрятно. Старикам и больным обещали, что сейчас придет врач, начнет их осматривать. Затем предлагали снять одежду, и направляли по коридору. А там...был спуск, яма и надзиратель, стрелявший в людей. В яму падали люди-старики, дети, женщины, больные, старые... Как я могу описать свои ощущения, когда все это увидел?
...Когда попадаешь в такое место, первое ощущение-это ужас, страх, неприятие всего увиденного. Потом начинаешь пытаться как можно меньше об этом думать и пытаешься выживать. Когда это получается, ты черствеешь, но потом наступает момент, когда все разбивается на мелкие осколки, и начинается все сначала...
...Но я никогда не думал о самоубийстве. Я все время думал о побеге. Мысли о нем меня не покидали никогда. В лагере почти каждый действует сам за себя. Ночами я часто плакал. Мне было всего 19 лет. Я работал на сортировке одежды, которую мы перебирали после людей, которых отправляли на удушение. Однажды среди одежды я нашел пальто моей младшей сестренки Тамары, а рядом юбку старшей сестры Итты. Одежду шила им мама, я ее сразу узнал. До этого у меня была надежда, что мои сестры живы, но увы...Я держал их вещи и мне очень хотелось заплакать, но не получилось. Наверное все выплакал к тому времени...
...Когда закончилась война, я пытался рассказывать об ужасах концлагеря, но особо никого мои рассказы не интересовали. Наверное никому это было на тот момент не интересно. А кому-то и вообще слушать и слышать не хотелось. Люди мне ставили в упрек, что не был на фронте. Упрекали, что я как баран, сам шел на смерть...
...Мой отец еврей по национальности, а мама русская. Мои сестры-Томочка и Итта. Отец работал художником, расписывал синагоги. В своем городе я дружил с поляками и хорошо знал их язык. Наверное потом мне это помогло, когда мы бежали из лагеря...
...Но вскоре отношения к евреям в Польше начало меняться, пошли погромы, и приходилось как-то скрывать свое происхождение. Папины знакомые сделали нам поддельные документы. У нас появились новые имена. Но все равно мы очень боялись, что кто-нибудь нас сдаст немцам. Так и случилось. Кто-то сдал моих сестер... Мы с мамой и сестрами ездили к ее приятельнице. И совершили огромную ошибку, когда оставили моих сестер у приятельницы, а сами поехали домой за вещами. Приехав, узнали, что сестер забрали и увезли в неизвестном направлении. Моей старшей сестре было 24 года, а младшей всего 6 лет.
Затем меня поймали, посадили в вагоны вместе с другими евреями и куда-то отправили. Мы ехали в вагоне и рассуждали, что немцы не могут убивать так много людей. Зачем им это? На улицах люди нам кричали:"Эй евреи! Из вас будут варить мыло!" А я ехал в вагоне и размышлял: "Неужели это возможно?"
Когда нас привезли в Треблинку, там уже было около 60 вагонов. Я посчитал, что это примерно шесть тысяч человек. Всех выгружали и там же начинали сортировать. Мужчин, женщин, детей. Заставляли раздеваться и тут же загоняли в душегубку. На платформе воздух был пронизан ужасом и безысходностью. Один заключенный сказал мне, чтобы я назвался каменщиком. Я так и сделал, и меня увели в барак. А почти всех прибывших со мной людей удушили в этот же день....
...Когда я сортировал вещи, видел много чего. И золото, и драгоценности, и часы. Много, много килограммов. Банкноты денежные, я видел даже деньги из Китая. Это все отсортировывалось, загружалось в вагоны и вывозилось. Еще мы сортировали волосы, сбритые перед смертью с людей. Перебирая их, я думал о цинизме людей, которые забирали у человека все-жизнь, одежду, волосы, драгоценности. Иногда меня направляли на другую работу. Мыв лесу собирали еловые ветки и вплетали их в проволоку, протянутую между частями лагеря. Чтобы заключенным одной части лагеря ничего не было видно в других частях...
...Каждый день привозили новых людей, обязательно отделяли мужчин от женщин. Женщинам говорили идти в барак и там раздеваться. Мужчины же раздевались на улице. Потом их вели по отдельности в душегубки. Работники, которые там работали, говорили, что это был ад. На голых, испуганных людей напускали собак, младенцев били головами об стенку или швыряли на пол. Загонят людей, включают дизели, минут через сорок убитых вытаскивают работники, и загоняют новых. Так день за днем. После удушения специальные бригады выдирали у мертвых золотые зубы. оставшиеся останки сжигали.
Когда это все видишь каждый день, твое сознание отключается, мозг не воспринимает всего. Но я постоянно повторял себе, что выживу. После войны высчитали, что только в этом лагере уничтожили почти миллион человек. Мне кажется, что нормальный человек не работал бы там. Только садист мог стоять и стрелять часами в людей возле ямы в лазарете. Еще надсмотрщики много пили...
...Однажды заключенным приказали отремонтировать здание, в котором впоследствии будет оружейный склад. Рабочие один ключ отдали немцам, другой оставили у себя. Мы был очень наивны, и думали, что сможем взять оружие и захватить лагерь. Конечно же ничего этого не получилось. Что могли сделать мы-худые и голодные заключенные?
Но все-таки, кому-то удалось взорвать большую бочку с бензином. Немцы стали стрелять с вышек, и быстро навели порядок. Некоторая часть заключенных, в том числе и я, смогли перебраться через колючую проволоку. На ней находились тела погибших заключенных, мы перелезли через них и разбежались по лесу. Меня ранило в ногу, но на тот момент я ничего не чувствовал и просто бежал как можно дальше от лагеря...
...В лагере не было специальной одежды, носили то, что оставалось после убитых. Но всех сбежавших легко можно было опознать по худобе и обритым головам. Я подумал, что если буду бегать с толпой, меня поймают. Я отделился от всех и стал пробираться один. Наверное это мне помогло остаться в живых. Потому что убежавших местные жители сдавали немцам. Особенно тех, у кого были припрятаны деньги или драгоценности. Забирали все, потом сдавали немцам. Дружба с поляками и хорошее знание языка, мне помогли в дальнейшем. Сначала меня спрятали местные жители. Они очень сильно боялись, но все равно не выдали меня. Я им очень благодарен. Далее местная женщина, которая ехала в Варшаву, купила мне билет, а я ей помогал носить вещи. Потом я нашел отца и мать. Отец выжил только благодаря тому, что притворился глухонемым. Мать потому, что была русской...
...Смогу ли я когда-нибудь простить немцев? Нет, не смогу. Я понимаю, что можно простить человека, если он ошибся или это получилось случайно. А в лагере все немцы совершали убийства с наслаждением, добровольно. А ведь лагеря строили и проектировали интеллигентные люди, у которых тоже были дети...