Читайте Часть 1 Главы 1 "Отдых", Часть 2 Главы 1 "Отдых", Часть 3 Главы 1 "Отдых", Часть 1 Главы 2 "Дорога", Часть 2 Главы 2 "Дорога", Часть 3 Главы 2 "Дорога", Часть 4 Главы 2 "Дорога", Часть 1 Главы 3 "Подготовка", Часть 2 Главы 3 "Подготовка", Часть 3 Главы 3 "Подготовка", Часть 1 Главы 4 "Бой" романа "Повесть о первом взводе" в нашем журнале.
Автор: Михаил Исхизов
4. Бой.
Часть 2
* * *
Автоматчики очухались, разобрались, что к чему, и короткими перебежками двинулись к высотке. Когда орудие прекратило обстрел, они и вовсе осмелели. Уже не перебежками и не пригибались, в полный рост пошли. Земсков прикинул – сотни две. Этим овраг не преграда. Наоборот, хорошее укрытие. Одна цепь спустилась в овраг, другая. Теперь жди…
Земскову от этой их манеры идти, как на прогулке, открыто и уверенно, от того, что их так много – стало жутковато... «Вдвоем целую роту остановить надо… Конечно, два пулемета… Но и они тоже не с голыми руками идут…»
Его недавно выбрали комсоргом батареи. Неожиданно это получилось. Пришел замолит, толкнул речь: о том, что комсомольцы всегда должны идти впереди, и еще что-то говорил, разве вспомнишь. Потом заявил, что Земсков хороший разведчик и, значит, будет он хорошим комсоргом. Вот и выбрали. Единогласно. Он толком не представлял себе, что должен делать, как комсорг. Спросил у замполита. «Сейчас у меня времени для обстоятельного инструктажа нет, – сообщил замполит и дружески похлопал его по плечу. – Я тебе потом все подробно растолкую. А пока запомни главное: должен ты, теперь, Земсков, быть для всех примером, во внешнем своим облике, сознательности и боевой активности, постоянно вести воспитательную работу в коллективе, а также находиться на самом важном боевом участке. И лично отвечаешь за моральный облик каждого комсомольца. Так что действуй. А встретятся трудности, приходи, советуйся. Смело советуйся». Потом, как-то все не было времени, то у Земскова, то у замполита. Так что до инструктажа не дошло и не посоветовался ни раза… Чувствовал Земсков, что не тянет он на комсорга. Как вести воспитательную работу в коллективе не знал, потому и не пытался этим заниматься. Тем более, комбат и так всех воспитывал. И взводные воспитывали. Отвечать за моральный облик не приходилось – никаких ЧП не происходило. А в смысле важных участков, где ему теперь следовало быть, так вся батарея, вроде, находилась на важных участках… Да и выбирать, где ему быть, он не мог: куда приказывали идти, туда и шел. Но когда взвод Столярова послали отдельно от всех, в какие-то никому не известные Лепешки, Земсков прикинул, что это, наверное, как раз то, о чем говорил замполит, и напросился. Комбат разрешил. Теперь надо было показывать пример в боевой активности… Вместе с Долотовым. Придержать автоматчиков. Не был бы комсоргом, не сидел бы здесь, в гнезде. Хотя, кто знает… Долотов, тот вовсе и не комсомолец. А тоже лежит с пулеметом. Ничего особенного. На то и война. Комсомолец ты или не комсомолец, никуда от нее не денешься.
От этих мыслей Земскову стало спокойней. Он даже удивился, почему на него навалилась жуть? И обрадовался, что не было в это время никого рядом.
* * *
Автоматчики выбирались из оврага и сразу ложились, отползали. Опасались, что их встретят огнем. Не встретили. Они и осмелели. Поднялись, пошли в полный рост. Длинной очередью Земсков скосил пятерых, или больше… Не поймешь. Легли все. Они еще не разобрались, откуда стреляют, ответили беспорядочным огнем, наугад. Но лежали недолго. Поползли, кое-кто перебегал. Земсков встречал их короткими очередями, как его когда-то учили в полковой школе. После каждой очереди видел, как падает серо-зеленая фигурка, а то и две.
Он мог бы долго их так держать, прижимать к земле, не давать подняться. Он мог бы их так держать, пока не кончатся патроны. А патронов у Земскова было много, еще полных девять дисков. Немцы отвечали огнем из автоматов, неприцельным, случайным. В коротких паузах между очередями Земсков прислушивался, старался уловить в треске автоматных очередей знакомый звук работы пулемета Долотова. Но Долотов почему-то молчал.
По неслышимой Земскову команде цепь автоматчиков начала загибаться, обходить ячейку справа. Долотов, конечно, видел, что автоматчики обходят напарника и, если не вступал в бой, значит, что-то там у него произошло. Может быть, пулемет отказал? А может быть, прошила его шальная пуля и лежит он сейчас на дне своей ячейки, истекающий кровью, не в силах подняться, не в силах дотянуться до пулемета... Если так, то это конец. Еще несколько перебежек, и немцы подойдут на бросок гранаты.
Земсков бил и бил из пулемета, теперь уж длинными очередями, почти не целясь. Лишь бы задержать надвигающиеся на него цепи, лишь бы выиграть еще несколько минут... Он все еще ждал, что в эти последние минуты вступит в бой Долотов или еще что-нибудь произойдет. О смерти не думал, не до этого. Надо было придержать автоматчиков, не дать им выйти на орудия.
* * *
Логунов видел, как меняется рисунок боя. Казалось, только что они открыли огонь, только что началась дуэль артиллеристов с танками, только что высыпала из балки немецкая пехота. А танки уже шли в обход, чтобы ударить с фланга и автоматчики, которых Земсков плотно прижал было к земле, обходили его полукольцом.
Логунов попытался разглядеть затаившиеся в засаде «тридцатьчетверки», но не нашел их.
«Хорошо замаскировали. Смогут ударить неожиданно. Но три против шести... Удержат ли они шесть немецких машин? А пулемет Долотова молчит… Может быть, Долотова уже нет? – Логунову не хотелось думать о таком, – Без поддержки Долотова автоматчики обойдут Земскова. Тогда – взводу хана. И танки наши не помогут».
Логунов с трудом успевал учитывать изменения, что происходили на поле боя. Только сейчас он по-настоящему понял, как хорошо быть командиром орудия. Стреляй и думай только об одном – как бы не промазать. А что делать сейчас? Развернуть одно орудие и осколочными, по пехоте? Или послать кого-то к Долотову, посмотреть, что с ним, если надо – подменить… Или, пока есть время, перебросить орудия на новые позиции и ждать, пока начнется свалка в Лепешках, а там и ударить?.. Пожалуй, главное сейчас – автоматчики. Слишком много их. Два пулемета не удержат.
– Отставить огонь по танкам! – приказал он. По пехоте... Гранатой! Взрыватель осколочный... Десять снарядов... Беглый.... Огонь!
* * *
Долотов представить себе не мог, что доставляет столько неприятных минут Земскову и Логунову. Автоматчики выбрались из оврага и пошли на Земскова. Ячейка Долотова осталась в стороне. Он и рассудил: когда Земсков положит цепи, когда прижмет их к земле, они начнут обходить пулемет. Вот только – справа или слева? Если примут вправо от Земскова – тогда плохо. Не поможешь парню. Если влево – окажутся между двумя пулеметами. Поэтому ждал, не высовывался.
Пошло так, как хотелось Долотову. Автоматчики стали обходить Земскова, загибая цепи влево.
«Вот и хорошо. Теперь, главное, не торопиться. Пусть подойдут поближе, – решил он. – Чем ближе подойдут, тем меньше их уйдет отсюда. Только надо, чтобы Земсков продержался еще две-три минуты…»
Земскову приходилось тяжело: впереди автоматчики, и на фланге автоматчики. Успевай, поворачивайся… Он не успевал. И никто на его месте не успевал бы. Автоматчики все ближе подползали к ячейке. Вот-вот захлестнут…
«Держись, паря, – мысленно подбадривал его Долотов... Пусть собираются, пусть… пусть… Побольше наберется, и мы из них лапшу настругаем. Еще немного...»
А когда автоматчикам оставалось, последний раз подняться, сделать последний бросок, когда они уже были уверены, что вот-вот покончат с этим пулеметом, Долотов ударил. Одной очередью срезал не меньше десятка. Охотник.
В те же секунды среди автоматчиков выросли два черных и страшных, как смерть, дерева, потом еще два и еще...
От секущих, кромсающих все осколков, цепи автоматчиков замерли. Кто-то лег, уткнулся лицом в землю, кто-то старался уползти, кто-то бросил автомат и помчался к спасительному оврагу. Не все сумели отойти. Только те, которым повезло.
* * *
Немецкие танки ворвались в село, повернули и по широкой деревенской улице устремились на артиллерийские орудия. Ничто уже не могло удержать их. Шли они на предельной скорости, чтобы с размаха ворваться на высотку, смести все своей бронированной мощью. И уже были заряжены орудия, чтобы уничтожать, а водители всматривались в узкие щели, прикидывали, как будут крошить гусеницами остатки орудий, как будут вминать их в землю.
* * *
– Птичкин! Орудие на запасную! Быстро! – отдал команду Логунов.
– Орудие на запасную! – повторил Птичкин. Трибунский и Гольцев вырвали засевшие в земле сошники и свели станины. Откуда-то вынырнул Гогебошвили и ухватился за колесо, Григоренко навалился на другое. Птичкин метнулся к стволу и кошкой повис на нем… Орудие покатили по подготовленной еще вчера для этого колее. Считанные секунды ушли на то, чтобы снять его с позиции.
А для Логунова, не выпускавшего из поля зрения приближающиеся танки, все происходило до невозможности медленно. Слишком медленно освобождали они станины, как-то лениво, словно нехотя, сдвигали... Неторопливо покатили пушку.
– Быстрей! – закричал он. И вспомнил о пехоте. Вот такая поганая жизнь у командира взвода…
Логунов оглянулся. Откатившиеся было немецкие цепи пришли в себя, выбрались из оврага и снова поползли вперед. Не умолкая, стучали оба пулемета.
Как там Угольников станет отбиваться?.. Надо помочь, но сначала танки…
Логунов догнал пушку, ухватился за станину рядом с Гольцевым.
Они успели установить орудие, подготовили снаряды. Григоренко пригнулся к прицелу... Немецкие танки приближались… Время выйти и нашим. Но наши не появлялись, чего-то ждали. Оставались в хорошо замаскированной засаде.
«Сейчас выйдут, – вглядывался в мазанки и сады Лепешек Логунов. – Сейчас… Самое время ударить…»
А не выходили, не ударяли. За хатками, за сараюшками, за яблонями не видно наших танков. Хорошо замаскировались…
«Как же так? – не мог понять Логунов. – Они же должны… Или ждут, пока фрицы с нами схлестнутся и только тогда? Но мы против шести танков не устоим. Раздавят. Надо было сюда и второе орудие… Вот тебе и лейтенант Иванов со своим комбригом… В танковой бригаде не приходиться тужить… – вспомнил он. – Хорошо хоть одно орудие перебросили. Чего уж теперь?.. Сколько сможем…»
О том, что это последний бой, не думал. Некогда было сейчас об этом думать.
Установили орудие. Наверно рекорд поставили. Так не смотр, ведь, не учения и не показуха. Танки, вот они… И не стреляют, гады, решили давить…
Григоренко прилип к прицелу
Надо успеть… Хоть один… Хорошо бы два…
– Снаряд!
Затвор захлопнулся.
Надо успеть.
* * *
Тридцатьчетверка незаметно выскользнула из-за серой, полинявшей от дождей, хатки и пристроились к машинам противника. Те уверенно шли вперед. Всего то и надо было им подавить два орудия. Шесть маневренных стволов против двух неподвижных. Тут и делать нечего. Вперед, вперед!.. У танкистов нет такой привычки – оглядываться. А зря… Полыхнула пушка тридцатьчетверки: раз, другой… Оба снаряда по моторной группе. И порядок. У фрицев – минус один танк. По головному ударило орудие Птичкина. У фрицев – минус два. Еще пара тридцатьчетверок осторожно выползла из укрытий. Опять полыхнули пушки. Немецкие танкисты так и не поняли, что произошло. Не успели понять.
* * *
– Катим орудие обратно, на основную! – Логунов не забывал об автоматчиках, о том, какая опасность грозит Угольникову.
Только после команды Логунова до Птичкина и остальных дошло, что напрасно они торопились сюда, напрасно катили пушку. Танкисты и сами разделались с фрицевскими машинами. А орудие, созданное специально для того, чтобы бороться с танками, крушить их, рвать броню, нужно сейчас чтобы остановить какую-то пехоту, с которой артиллеристы вообще никогда не связываются.
Надо было торопиться туда, откуда раздавались короткие пулеметные очереди, рассыпалась барабанная дробь автоматов, да резко ухала пушка Угольникова. Логунов не поверил в танкистов и, перебросил первое орудие к Лепешкам. Вообще-то правильно поступил. Но правильно, это еще не значит разумно. Неизвестно, к чему это приведет. Но не переиграешь. Что сделано – то сделано... И только Григоренко не удержался:
– Ось так мы и будэмо бигаты, таскать гармату туды-сюды биля нимця? – ни к кому не обращаясь, проронил он.
– Заткнись, рыжий, – посоветовал ему Птичкин.
И Трибунский неприязненно посмотрел на Григоренко. На месте Логунова, он поступил бы точно так же. Если танки пошли, надо встречать, и ни на кого надеяться не следует.
Рыжий заткнулся.
Логунов подождал, пока сведут станины, ухватился за правую, остальные привычно пристроились. Покатили орудие.
Немецкие автоматчики не видели скоротечного танкового боя, происходившего по другую сторону высоты. Их цепи перестроились и широким полукольцом охватывали позиции взвода. На левом фланге по-прежнему стучал пулемет Земскова, на правом их старался придержать Долотов. Но фрицы приближались. Осторожно, медленно, ползком, все ближе. Тоже не новобранцы. Понимали – доползут «на бросок гранаты», и все… конец пулеметчикам. А там и до орудий недалеко.
* * *
– Вот и все… – Мозжилкин поднялся, глянул над щитом на залегших автоматчиков, повернулся… – Клади, Булат, снаряд обратно в ящик. На сегодня, сержант, вроде бы, отстрелялись.
– Вроде да не с Володей… Наползли, гады, плюнуть некуда, – недовольно отозвался Угольников. – Сам вижу, что отстрелялись.
– Слишком близко? Стрелять уже совсем нельзя? – спросил Булатов.
– Нельзя, Булат. Нельзя…
Пехота наползла густо. И очень неудобно для артиллеристов залегла. Встречать ее сейчас автоматами – никакого толка, далековато еще, только патроны расходовать. А из орудия уже стрелять нельзя. Слишком близко. Такая вот хреновина получалась: орудие есть, снаряды есть, патроны тоже есть, а стрелять нельзя. Надо, ждать, пока подойдут еще ближе. А ждать, оно, как известно, хуже всего. Еще хуже, чем догонять… Да и чего дожидаться?.. Всего пяток автоматов у артиллеристов. Пехоты наползло побольше чем полсотни. И тоже у всех автоматы.
– Придется нам, Булат, воевать мелким калибром, – Мозжилкин снял с плеча автомат, проверил, хорошо ли закреплен диск. – Шестьдесят патронов есть, а перезарядить уже не успеем. Какой это умник придумал, что только по одному диску на автомат?.. Сержант, ты случайно не знаешь?
– Тебе, сколько ни дай, все равно мало будет.
– Неправильно ты рассуждаешь, – не согласился Мозжилкин. – Если дается человеку техника, то непременно определенный запас должен к ней быть. И запчасти. К автомашине, например, всегда запасное колесо выдают. В комплекте. Если что, быстро заменить можно. И к автомату должен быть запасной диск, а то и два, потому что во время боя заряжать диск некогда.
– Это я виноват, – уныло сообщил Баулин. – На меня такая напасть. А вы рядом. Невезение явление заразное, как инфекция и, вроде тяжелой артиллерии, по квадратам бьет, вот и вас крылом накрыло. Без меня ничего бы такого и не случилось.
– Ага, конечно из-за тебя, – подтвердил Угольников. – Этот, их командующий, Фон Барон, как узнал, что ты здесь, так сразу и послал сюда всю эту вшивую команду и приказал, чтобы без тебя не возвращались. Вот они и лезут.
– А хрен ему! – к Фон Барону, хоть тот и командующий, Баулин относился без всякого уважения. – У меня еще три противотанковые есть. Подойдут поближе – громыхну… От них перья полетят.
– Что нам теперь делать?!
У Глебова это был первый бой. В книгах читал, в кино видел. И ждал, побаивался… Да, боялся, и ничего в этом позорного нет. Жить хотелось. А знал, что могут убить, или покалечить… Видел он и похоронки, и инвалидов. И вот, наконец – первый бой. Оказалось, что все просто и совсем не страшно. Подносил снаряды. Быстро, бегом. Баулин заряжал, Мозжилкин стрелял. И все издалека, как в тире… Танки подбили, а в автоматчиков – осколочными. Все шло хорошо. оказалось, что совсем здесь не страшно… Пули иногда свистели, это верно. Неприятно, когда они «вжикают», могут и зацепить. Но из расчета никого даже не ранило… И Глебов понял, что ему очень повезло: в артиллерии воевать не трудно и не опасно. Это в пехоте убивают и калечат, а он в артиллерии. О том, что погибли Огородников и Столяров, Глебов как-то забыл. И не чувствовал он сейчас никакого страха. А тут сам Угольников, который не первый год воюет, говорит – «отстрелялись». И готовить автоматы… Но это же совсем другое… Их всего пятеро, а автоматчиков так много…
– Мы теперь, как «Варяг»? – спросил Глебов.
– Это который не сдавался врагу… Да, вроде того, Глебов, – Мозжилкину и песня нравилась, и про крейсер он знал. – Только они почти все после войны домой вернулись. А у нас, брат, положение пиковое… И всего по одному диску.
– Все равно: как «Варяг»… – дался ему этот «Варяг». Да и не о команде крейсера, который утонул почти сорок лет тому назад, думал сейчас Глебов. Просто он понял, что и в артиллерии могут убить. Но ни Мозжилкин, ни Булатов, ни Баулин, никто из расчета не боялся. И Глебов почувствовал, что тоже не боится. Ничего не боится: ни ранения, ни смерти. Станет стрелять из автомата, как все остальные. И тоже пожалел, что нет запасного диска.
– Занимаем места по брустверу, – приказал Угольников.
«Пятачок» для орудия – тот же окоп. Да он и есть окоп, только просторный, удобный. Их всего пятеро. Выбирай себе место, самое удобное, самое хорошее: хочешь справа от орудия, хочешь слева… А если нравится, можно прямо, там где ствол. Так что устроились, можно сказать, с удобствами. Автоматы приготовили. Ждали.
А немцы не шли. Кто-кто постреливал. Но не поднимались, не перебегали. Никто даже ползти не пытался. Лежали совсем недалеко от позиции артиллеристов и, вроде, не собирались ее захватить.
– Чего это они, уснули? – спросил Баулин.
– Тебе что, не терпится? – поинтересовался Угольников. – Опаздываешь куда-нибудь?
– Не, я вообще-то подождать могу. Но непонятно. Вот они – мы. А их в десять раз больше. Чего они не идут?
– Ты бы на их месте пошел?
– Еще как.
– Почему?
– Не «почему» а по приказу. Лейтенант приказал бы: «Вперед!» и пошли бы мы. В два счета взяли бы такую высотку.
– Если они сейчас пойдут, ты что делать станешь? – спросил Мозжилкин.
– Как что? У меня автомат. И противотанковые. Пока они до меня доберутся… – Баулин не стал рассказывать о том, что станет делать с фрицами, которые до него добираться.
– В том и дело. Немцы тоже не первый год воюют. Знают они таких как ты. И не дурные, чтобы идти под твои пули. Их танки пошли в обход оврага, на Лепешки. Разделаются там с тридцатьчетверками и придут сюда, утюжить наши орудия. Тогда они и поднимутся, пойдут на нас. Спокойненько, без потерь.
– Ну, одно слово – немцы… Все у них не так, не по-людски! Наши бы за это время три раза рванули на орудия и давно бы все кончили.
– Так то наши, а то ихние… Немцы, брат, народ аккуратный. Тельняшки не рвут…
– Значит, нам их пока не ждать? Не пойдут…
– Кто знает, если у них командир ретивый и хочет медаль получить, может поднять свою команду.
– Понятно… А давайте я их пугну, – предложил Баулин.
– Кулаком помашешь, или еще что-нибудь такое?.. – поинтересовался Угольников.
– Не, брошу противотанковую.
– Пустое дело, не достаешь.
– Так доставать и не надо. Это я им намекну, чтобы не торопились. Чтобы знали, что у нас запас такой есть. И если они пойдут, то здесь в окопе дураки сидят и станут противотанковыми гранатами пулять. Немцы умные, намек должны понять.
– А что, давай, громыхни…
– Мужики, вы к стеночке и пригнитесь, – попросил Баулин. – сейчас я им козу заделаю. Не дай бог зацепит кого-нибудь.
Он вынул из ниши гранату, как бы взвесил ее рукой… Тяжелая.
– Ну… Пошла, – привстал и бросил за бруствер. Метров на десять. И быстро лег.
Рвануло так, что земля задрожала, как будто рядом упал снаряд хорошего калибра. Да вроде того оно и было. Противотанковая – не «лимонка», броню корежит. Хорошо рявкнуло. И все как положено: осколочки прошелестели, «пятачок землей припорошило. Потом сразу стало тихо-тихо. Где-то далеко что-то стучало, что-то взрывалось… Но слышно все это было плохо, как через подушку. А здесь, возле «пятачка» тихо.
– Ну и дает противотанковая, глохнешь от нее. – Бакулин поковырял пальцем в одном ухе, затем во втором. – И тяжелая очень, всю руку отмотал. В пехоте такая не пойдет. Упаришься таскать ее с собой. На машине можно…
А что там, за бруствером? Воронка, должно быть, немалая. И как фрицы? Удивились, наверно: чего это рвануло, возле самого орудия? Или поняли намек Баулина? Как тут не выглянуть?
Осторожно выглядывали. Лежат фрицы. Что они подумали, непонятно. Но не отходят. И вперед не ползут. Наверно поняли намек и рвать тельняшки не собираются. Ждут, когда подойдут свои танки.
И Глебов выглянул. На самое короткое время: интересно же… Поднялся над бруствером, посмотрел на воронку, на автоматчиков… Повернулся, хотел что-то сказать… И упал. Шальная пуля. Чтобы вот так попала… – наверно раз в сто лет случиться может. Или в тысячу лет. Но случается.
Мозжилкин перебросил автомат за спину, подошел к Глебову, дотронулся до его плеча, – Глебов, ты это что?
Подошел Булатов. Мозжилкин тем временем перевернул солдата на спину. Чуть повыше правой брови, на высоком чистом лбу виднелась красная отметина. Из нее медленно сочилась кровь.
– Все. Отвоевался. – Мозжилкин снял со лба Глебова прилипшую к брови зеленую травку, тоже, видно срезанную пулей, и положил почему-то себе в карман.
– Первый бой у парня и такое получилось… – Угольников, на что уж привык к всякому, растерялся от такой неожиданной гибели. – Чего полез?.. И так все понятно. Нечего высовываться.
– Тебе понятно, ему не понятно. Первый бой у парня, – напомнил Мозжилкин. – Тех, у которых первый бой, привязывать надо, чтобы никуда без спроса не лезли.
– Первый – самый поганый, – подтвердил Баулин, – по себе знаю. Ничего еще не понимаешь, и всякий репей к тебе цепляется. Зато, если ты три боя продержишься, тебя уже запросто не возьмешь. Чтобы тебя, если ты три первых боя выдержал, взять, надо два центнера железа израсходовать.
– Почему два? – спросил Булатов. – Два центнера это ведь очень много.
– Почему два – никто не знает. Но так положено – два.
– Мозжилкин нагнулся, расстегнул у Глебова гимнастерку и достал из вшитого внутри кармана документы. – Возьми сержант.
Документов у Глебова оказалось немного. Красноармейская книжка и комсомольский билет. А еще там было два письма. Треугольники. Угольников раскрыл комсомольский билет. С маленькой фотографии на него смотрел черноволосый круглолицый паренек с широко раскрытыми глазами, будто удивлялся чему-то. Совсем еще пацан. И была на нем не гимнастерка, а вышитая рубашка с расстегнутым воротом. Красивая рубашка, Угольников сам когда-то носил такую. Очень давно.
– Тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения, – прочел Угольников. – Восемнадцать лет… Надо Земскову отдать…
– Вот тебе и «Варяг», – вспомнил Баулин.
* * *
Логунов понимал, что двумя пулеметами автоматчиков не остановить. И из орудий на сотню метров стрелять не станешь. Надо просить танкистов о помощи. Он послал в небо две зеленые ракеты. А что теперь?.. Совсем не вовремя разболелась голова. Вчерашний удар не прошел бесследно. Логунов попытался ослабить, сдвинуть сжимавший голову обручем бинт, но тот, пропитался кровью и присох к ране. Так просто его теперь не снимешь.
«Надо было утром сделать перевязку. Теперь придется ждать, пока бой закончится. Долотову плохо. Обойдут они его. Отходить парню надо. Но пока патроны есть, архангельскому медведю и в голову не придет, что можно отойти. И отсюда не прикажешь. А они уже близко. Как бы гранатой не достали».
Только успел подумать Логунов, и неожиданно поднялась из ячейки небольшая темная фигурка и тут же исчезла. Рванула граната. Снова поднялся Долотов и снова рвануло. Не они его, он их гранатами достал. Это только Долотов так смог. Ничего не скажешь. Силен архангельский парень. Лимонками достал фрицев наверно метров за сорок, а то и дальше… Разметал цепь перед ячейкой. И опять заработал «дегтярь». Держится Долотов.
А у Угольникова плохо. Слишком близко подошли фрицы к орудию… Стрелять уже нельзя. Отбиваться автоматами… А что автоматы? Их там пятеро, а фрицев не меньше чем полсотни и тоже с автоматами. Пропадает расчет… Выручать надо. Как?.. Если отсюда ударить, осколочными?.. Уложить цепи фрицев, разметать… Дурь… Слишком опасно. Фрицы рядом с орудием. Уйдет один снаряд на «пятачок» и нет расчета… Нельзя так рисковать. А если фрицев не остановить… Тогда все… хана… пропадут ребята. Сам сумел бы положить снаряд метрах в ста от «пятачка»? Вообще – сумел бы, – решил Логунов. – А сейчас не сумею. Голова болит, соображаю плохо. Птичкин или Григоренко? Птичкин несколько дней к прицелу не подходил… Григоренко сегодня стреляет, набил глаз… значит ему…
– Мужики, надо ударить по фрицам, что идут на орудие Угольникова, – Логунов или понял что другого выхода нет.
– Чего? – не понял Птичкин. – Из автоматов не достанем.
– Осколочными.
– Так это же… – Птичкин понял и растерялся.
– Перебьют расчет.
– А если ударишь по своим?
О таком и думать не хотелось. Ударишь по своим – трибунал! Это точно. А потом всю жизнь еще и казниться будешь.
– Не я. Григоренко.
– Я?! – теперь Григоренко не понял. Есть Логунов, Есть Птичкин. А стрелять ему. – Не, я нэ можу.
– Больше некому, Григоренко. У меня башка трещит, плохо соображаю. Птичкин почти неделю к прицелу не подходил. Ты сегодня стрелял, Григоренко. Хорошо стрелял. У тебя глаз привык, понимаешь?! Это самое главное. Так что получится… Только ты. Больше некому. Надо выручать расчет. Не поможем – перебьют ребят.
Григоренко молчал, только головой покачивал, отказывался стрелять.
– Выхода нет, Григоренко. Ты посмотри, какая орава на них прет, а их всего пятеро. Может сейчас еще и меньше. Приказать я тебе не могу, а уговаривать некогда.
– Не, – отказался Григоренко. – Не смогу я. Промажу.
Птичкин стоял рядом. Молчал.
– Фрицам один рывок. Ребята их не сумеют остановить. Нам что, ждать, пока фрицы ворвутся на «пятачок» и перебьют наших? Тогда стрелять будем?..
И почувствовал: понял Григоренко, что другого выхода нет. И стрелять придется ему.
– Ты по краешку по самому. Главное – зацепить фрицев, они побегут. – Надо выручать ребят. Пока я тебя уговариваю, их перебить могут.
– Цэж, колы попадэш по краюшку…
– Все, решили. Пять снарядов. Они побегут. Тогда еще пяток, вдогонку. Ты сумеешь!
– Ну-у-у… – тянул Григоренко…
– А я к Угольникову. Приглядывайте за мной. Как только доберусь до расчета, открывайте огонь. Не доберусь – тоже стреляйте.
Продолжение следует...
Нравится роман? Поблагодарите Михаила Исхизова переводом с пометкой "Для Михаила Исхизова".