Мой очерк по материалам лекций Мазурика Виктора Петровича, к.ф.н. доцента кафедры японской филологии Института стран Азии и Африки МГУ имени М.В. Ломоносова.
Дан отрывок из путевого дневника (никки) "Тоса никки":
Ночью никак не уснуть. Взошла луна 20-й ночи. Краев гор там нет, и она вышла прямо из моря. Не такой ли была луна, на которую смотрели в старину, когда человек по имени Абэ-но Накамаро 33 собрался возвращаться домой после поездки в Китай? Говорят, что в том месте, где он должен был садиться на корабль, жители той страны "направляли храп его коня" и, печалясь о разлуке, сочиняли тамошние китайские стихи. И, как видно, никак это не могло им наскучить, потому что оставались они там, пока взошла луна 20-й ночи. Луна та взошла прямо из моря. Глядя на нее, господин Накамаро произнес: "В моей стране подобные песни со времен богов слагали боги, ныне же и высокородный, и средний, и низкий люд слагает их - и печалясь о разлуке, подобно нам, и тогда, когда радуется и когда горюет". И, оказав так, сложил песню:
Смотрю недвижно вдаль,
В голубизну равнины моря,
Не эта ли луна
Взошла из-за горы Микаса,
Что в Касуга?!
Но тут он подумал, что вряд ли люди той страны понимают смысл стихов 34 на слух, и записал их знаками мужского письма 35, а человеку, обученному нашему языку, разъяснили их на словах. Тот, видимо поняв смысл этих стихов на слух, поражен был сверх всякого ожидания. Хотя в Китае и в нашей стране языки и различны, но свет луны всегда одинаков, поэтому, наверное, и сердца у людей одинаковы.
“И вот теперь один из нас, вспомнив о своём предшественнике сложил такую песню:
Луна в столице
Смотрела из-за гребней гор
А здесь она,
Поднявшись из волны
За волны и заходит”.
Синкретизм сознания японцев проявляется не только в слитности чувств, но и, на мой взгляд, и в поэтическом творчестве, на основе первого эпизода из “Тоса никки”, приведённого в лекции, можно говорить о некоем литературно-историческом синкретизме. Поэты всегда потенциально готовы вступить в литературный вневременной диалог-переписку со своими предшественниками, такое состояние или такая готовность японских поэтов, конечно берёт начало в традиционности японской культуры и, в какой-то степени, если не полностью, обусловлено культом предков. Таким образом, можно говорить о том, что для японцев, если смотреть на них через призму буддийской традиции, действительно не существовало прошлого и будущего. По крайней мере, так можно сказать о японских поэтах. Момент, когда поэт вспоминает Абэ-но Накаморо, отлично иллюстрирует принцип “аварэ” в японской культуре, принцип ускользающей красоты. Но, что ещё более важно, если исходить из специфики “ута макура”, можно утверждать или, хотя бы предположить, что японские поэты прошлого и настоящего сосуществовали в едином синкретическом креационном пространстве.
Я говорю креационном, поскольку поэты настоящего творили стихи под впечатлением И посредством некой вневременной связки с поэтами прошлого и имя этой связке - “ута макура”. Сразу вспоминаются слова Стивена Хокинга: «Моё сознание свободно».
Это, если хотите, определённая синхронизация японских поэтов, на подобие синхронизации памяти с предками в Assasin's Creed, оба, как загнул, а?! Но так оно и есть! Также, как и герой игры Assasin's Creed обучается способностям его предков, с помощью аппарата "Анимус" (от лат. animus - жизнь), так и японские поэты передавали и накапливали опыт поколений с помощью кисти, туши и бумаги. Такой вот поворот!
