30 мая – день рождения теоретика анархизма Михаила Бакунина. Хороший повод вспомнить о том, чем живут современные анархисты
Быстро летит время. Семнадцать лет назад я впервые приехал в село Прямухино Тверской области, проведав, что здесь на реставрации усадьбы рода Бакуниных работает коммуна анархистов. Современных анархистов, которых до этого я лишь мельком видел под черными знаменами во времена перестроечных и постперестроечных митингов, на баррикадах возле Белого дома в 1991-м да на презентации собственной книги "Тачанки с Юга: художественное исследование махновского движения".
Текст: Василий Голованов, фото предоставлено автором
То было прекрасное время: все мы были молоды, полны надежд, анархисты оказались славными ребятами. Совместная работа по расчистке единственного запустевшего флигеля, уцелевшего от всего бакунинского гнезда, нас сблизила, по вечерам мы купались, играли в футбол или слушали лекции Петра Рябова, "ветерана" движения, который в свои 30 лет смотрелся настоящим патриархом среди вчерашних студентов и школьников. Все были веселы, бодры, уверены в своей правоте. Казалось, лет через десять-пятнадцать именно эта энергичная молодежь станет во главе необходимой всякому — а тем более такому большому и сложному государству, как Россия, — "левой" оппозиции. Но вот прошло семнадцать лет. И этого не произошло. Анархизм так и не стал сколько-нибудь заметной и самостоятельной политической силой. Большинство людей попросту не знают о его существовании. Но между тем идея не умерла. И современные анархисты есть.
У ИСТОКОВ ТРАДИЦИИ
Меня не пугает слово "анархия", которое в переводе с греческого буквально означает "безвластие". Вокруг него собирается отнюдь не плохая компания: Лев Толстой, Махатма Ганди, Генри Торо, Николай Бердяев, Уильям Годвин, Энрике Малатеста, Арман Гатти, Василий Налимов... Сама традиция берет начало еще в античности: первым анархистом принято считать Диогена Синопского (412–323 годы до н.э.), киника школы Антисфена. Он отрицал рабовладельческий строй и государство и всячески эпатировал жителей Афин, живя в пифосе (глиняном кувшине) и владея лишь посохом да плащом. В XIX веке анархизм превратился в революционное учение, соперничавшее с марксизмом: анархисты принимали участие в восстаниях лионских ткачей и в Парижской коммуне и даже вошли в ее совет, противостоя в нем якобинцам и бланкистам. Главными идеологами анархического движения в Европе стали, как это ни парадоксально, эмигранты из России — Михаил Бакунин и князь Петр Кропоткин. Вместо государства, которое представлялось анархистам главным источником угнетения и насилия, они выдвинули принцип самоорганизации общества (самоуправление крестьянской общины, городское самоуправление, рабочее самоуправление). Нельзя сказать, что социальные прожекты анархистов были полностью оторваны от жизни: скажем, в Нагорном Дагестане до конца Кавказской войны без всякого Бакунина существовали "вольные горские общества", обычно объединявшие 12–15 аулов и жившие именно по принципам самоорганизации, самоуправления и прямой демократии. Мюнстерская коммуна (1534–1535), богомилы и альбигойцы в Европе, религиозные секты молокан, духоборов и бегунов в России вполне обходились без государства.
Однако в мире колониальных империй, обладающих колоссальным аппаратом принуждения и насилия и вековыми властническими традициями, идея отмены государства была, как выяснилось в ходе русской революции 1917 года, неосуществима. Анархисты помогли большевикам взять власть в октябре, некоторые из них вошли во ВЦИК и довольно успешно действовали против белых; вспомним хотя бы комбрига Нестора Махно, который сражался против деникинцев в рядах 2-й Украинской армии. Размежевание произошло в 1918–1919 годах, когда органы самоуправления народа — советы — были полностью "обольшевичены", кооперативное движение смято, деревня расколота и обескровлена "продразверсткой", а анархо-синдикалистские профсоюзы, применившие лозунг "заводы — рабочим", разогнаны. Когда попутчики большевиков наконец поняли, что "диктатура пролетариата" на деле означает диктатуру одной партии — РКП(б), у анархистов вызрела идея третьей, истинно социальной революции под лозунгом "За советы без коммунистов", следы которой угадываются в Кронштадтском восстании (1921), в поздней махновщине и сходных с нею движениях в разных уголках страны — Роговщине на Алтае, Сапожковском мятеже в Поволжье и т.п. Анархисты так и не смогли сказать решающего слова в революции, потому что не были подготовлены к ней и бесконечно дробили свои силы. В 20-е годы мирным анархистам удалось многое осмыслить в опыте революции и сформулировать новые принципы учения, приспособленные к реальности победившей большевистской власти. Они тоже хотели двигаться к коммунизму, но не через диктатуру, а через самоорганизацию общества. К сожалению, властям и это вольнодумство показалось излишним, и с начала 1930-х годов все анархические кружки и товарищества были уничтожены...
ПУТЕШЕСТВИЕ В НАСТОЯЩЕЕ
Прямухино встретило нас прекрасной церковью работы архитектора Николая Львова на въезде в село и... полным запустением. Луга, на которых когда-то паслись тучные стада коров, заросли, как говорят анархисты, "национал-борщевиком". Флигель бакунинской усадьбы, где работала когда-то анархистская "артель", потерял крышу, перекрытия провалились, и дом вместе с ними провалился в мерзость запустения. В свое время работы по спасению дома проводились анархистами на средства Бакунинского фонда, но с тех пор, как усадьба и парк были признаны памятниками федерального значения, на приведение их в порядок не выделено и копейки денег.
Прямухинские чтения — своеобразный ежегодный обмен мнениями анархистов самых разных толков из разных городов — проводились поэтому в школе-интернате, в классе литературы, под портретами Толстого, Есенина, Цветаевой... В этом году, как легко догадаться, чтения были посвящены столетию революции 1917 года и вопросу о том, могли ли у нее быть другие, менее драматические сценарии. На конференцию собралось довольно много молодежи и ветераны движения, которые за семнадцать минувших лет, не теряя неистребимого анархического оптимизма, превратились в философов и историков, кандидатов и докторов наук. Конференция обещала быть (и оказалась) интересной. Но меня больше, чем ретроспективный взгляд в прошлое, интересовало современное анархическое движение. Что с ним произошло? Почему то, что семнадцать лет назад казалось таким же сбыточным, как прямухинская артель, так и не выросло, не состоялось? Или состоялось? С этими вопросами я и обратился к нескольким участникам конференции.
ВЛАД ТУПИКИН, ЖУРНАЛИСТ, СПЕЦИАЛИСТ ПО АНАРХИЧЕСКИМ ИЗДАНИЯМ (МОСКВА):
"С 1989 года, особенно в 1990-м, когда стало ясно, что КАС (созданная студентами в Москве Конфедерация анархо-синдикалистов. — Прим. авт.) расползается вширь, появились мнения о том, что она стала тусовкой, что надо побольше дисциплинки. Целые съезды этому посвящались. Люди приезжали из Хабаровска — черт знает откуда! — тратились безумные деньги, время, нервы для того, чтобы ругаться по такому странному вопросу: плохо идет контроль из Москвы, плохо идут отчеты...
В этой ситуации анархистское движение нащупало выход — спастись в контркультуре. Были люди, которые тянули нас в профсоюзное движение — слава этим людям и почет! Это прежде всего омские анархисты, которые в 1993 году создали Сибирскую конфедерацию труда — по-настоящему независимый и борющийся профсоюз, существующий худо-бедно до сих пор и охватывающий несколько сибирских городов. Но некоторые люди из Москвы, не исключая меня, говорили, что нужно опираться на "контркультурных подонков". Расчет завел нас очень далеко. Нам не удалось стать контркультурой, не удалось ее как-то гальванизировать. Пойдя этим путем, анархизм фактически превратился в субкультуру. Контркультура — это опрокидывающее привычную культурную и политическую реальность явление и движение. А субкультура — это розовые волосы у одних, зеленые волосы и черные ботинки у других... По тому же примерно пути пошло движение в Западной Европе, в США — практически во всех развитых странах, где вопрос ежедневного физического выживания людей не стоит на повестке дня. Там, где он стоит, там анархическое движение, в числе прочих, приобретает очертания несколько иные. Это — страны третьего мира, это — Африка, это — страны Юго-Восточной Азии. Отчасти Южная Америка.
Еще одной проблемой была и остается оторванность анарходвижения от западного и мирового опыта. В конце 90-х годов начались первые масштабные поездки за границу. Я помню, мы с немцами встретились в Берлине и спросили: "Вы анархисты или вы коммунисты?" Они сказали: "У нас так вопрос не стоит уже несколько десятилетий. Мы поставтономные антиавторитарные недогматические левые". — "Нет-нет. Слишком много слов. Вы анархисты или коммунисты?" В общем, тотальное непонимание. Коммунисты недаром семьдесят лет нас душили: мы опять отстаем — идейно, организационно, стратегически и тактически".
МАРИЯ РАХМАНИНОВА, КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК, (САНКТ-ПЕТЕРБУРГ):
"Говоря о революционной субъективности, революционной самоидентификации молодежи, которая наполняет анархистскую субкультуру сейчас, в период постмодерна, надо заметить вот что: почему они приходят в движение? Тут много причин, но одну я хотела бы выделить. Условно ее можно назвать: "а почему бы и нет?" Субъекту, молодому человеку, в общем-то все равно. Сегодня он Че Гевара, завтра он — фотомодель, послезавтра — бизнесмен.
Да. И все прикольно. И ничто на самом деле не проходит глубоко в этот субъект, потому что глубина измерения, которая исчезает, как мы помним, в постмодерне, его — ну, как сказать — не вставляет, извините за жаргонное слово. И он начинает искать, где бы могло вставить. Ищет одну практику, другую, третью, и вот на этом настроении очень многие приходят в политический активизм. То есть люди приходят по приколу, они ищут просто впечатлений, эмоций, ну, чтобы не хуже, чем вчера посидели или завтра посидим.
А когда выясняется, что надо что-то делать и надо о чем-то думать, надо чем-то, может быть, рисковать и жертвовать, то очень многие просто уходят. Если мы посмотрим на среднестатистический портрет активиста, то это будет скучающий человек, который в этой своей рассинхронизированности пытается где-то найти самого себя. Жак Рансьер называет этого субъекта аполитичным. Он выключен из политики, потому что не знает, как он связан с бытием в целом, потому что он никак его не переживает. Он не переживает никакой очевидной необходимости своего бытия, как его переживал рабочий, завод которого закрывают, или как его переживала какая-нибудь швея, которая шла с демонстрацией других швей. С чем это связано? Отчасти это иллюзия welfare state — государства всеобщего благоденствия, которое имитирует полное отсутствие проблем. Проблем нет, все хорошо, мы можем сходить в магазин, купить себе еду, купить себе одежду очень дешево и не будем думать, где она производилась. Субъект думает, что проблем нет, и борьба, в которую он включается, переживается им просто как развлечение.
Вторая серьезная вещь, с которой приходится сталкиваться — это клиповое мышление. Его как раз активно изучают когнитивные психологи. Я здесь сошлюсь на разговор с одной девушкой — моей студенткой. Я веду киноклуб в одном из вузов, мы с ней разговорились, и она сказала одну фразу: "Мне неинтересно смотреть кино, и я не люблю фильмы, потому что мне тяжело долго смотреть в одну точку".
Поверьте мне, люди, которым от шестнадцати до двадцати, скажем, трех, часто испытывают проблемы с тем, чтобы прочесть одну страницу, а две — это вообще катастрофа. Когда я говорю со студентами о тех проблемах, которые реально существуют, и смахиваю с действительности эту розовую пенку, то люди, даже не умеющие прочесть более одной страницы, начинают что-то чувствовать по этому поводу, и, может быть, это чувство заставит их в конце концов собраться. Фактически речь идет о том, чтобы пересобрать субъективность. Неслучайно М. Хардт и А. Негри (в своей книге "Империя") говорят: "Нашим образцом революционной субъективности становится борец и мученик из прошлых эпох". Это революционер прошлого. Он не устаревший. Он просто выпавший из властной колеи, из властной самоидентификации. Он — другой.
Насколько мы можем преодолевать клиповое мышление? Я не знаю, у каждого, наверное, должны быть свои способы. Клиповое мышление — это серьезно. Нужно разрушать эту иллюзию беспроблемности нашего розового пластмассового мира. Может быть, для кого-то великим бунтом станет прочитать сначала десять страниц, потом пятнадцать. Бакунину от этого стало бы, может быть, смешно, но мы не в той ситуации, чтобы смеяться сейчас. Стремление к "сильной власти", упадок культуры, национализм — они же никуда не делись. И, постоянно ставя под вопрос властные архетипы как сомнительные, может быть, рано или поздно мы сможем создать нового человека вокруг пространства свободы, человеческого достоинства и вокруг какого-то нового мира".
ДМИТРИЙ ДУНДИЧ, ИТР (САНКТ-ПЕТЕРБУРГ):
"Да нет у них никакой идеологии! Их идеология — это юношеский максимализм. Подраться с другой субкультурой, которая рисует на себе свастики. Человек может даже не знать, что он оделся по субкультуре — ну, ботинки себе такие купил или рубашку не того цвета...
Я бы об этом не стал даже говорить. Лучше говорить о том, что реально делается. Скажем, давно уже функционирует в Псковской области такая коммуна — Сквошино. По-моему, замечательный опыт. Опыт взаимоотношений, опыт жизни на принципах анархических. Не авторитарных, не патриархальных, а таких — в лучшем смысле коммунарских. Я у них там несколько раз был и очень хорошие впечатления оттуда вынес, просто массу позитива. Они и образование там практикуют, и воспитание детей. Сельское хозяйство развивают, производство пива наладили. Но, главное, там они постоянно живут, проводят семинары, конференции, приезжающим поработать дают. Все анархисты стремятся в Сквошино. Потому что в Петербурге все существует в тлеющем и беспрерывно ссорящемся состоянии. Сначала пошло разделение по поводу "майдана". Теперь еще лучше: кто-то вбросил в движение — или откуда она взялась? — проблему сексуальных меньшинств. Они существуют, я не спорю. Я знаю: все люди разные. Но зачем поднимать эти проблемы на щит? И при чем здесь анархическое движение?"
Сам Дмитрий из Запорожья — когда-то там горстка хороших ребят учредила "Всемирное братство анархистов", вдохновляясь "Розой мира" Даниила Андреева. Ах, какие прекрасные это были идеалисты! Я всех их знал. Теперь оставшимся не до анархизма: все мечтают уехать на заработки куда-нибудь в Европу.
ЯРОСЛАВ ЛЕОНТЬЕВ, ДОКТОР ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК, МГУ (МОСКВА):
"В "майдане" действительно многие увидели спонтанный протест народа против коррупционного, прогнившего, бездарного государства. Не все, как наш уважаемый доктор Вадим Дамье, сразу разглядели за этими событиями чудовище американского империализма. Так что была даже сделана попытка выехать на "майдан" и включиться в общее, так сказать, движение. Кончилось тем, что Сергей Шевченко из Донецка, по прозвищу Самурай, попытался там собрать некое левое крыло, "Черную гвардию". Он руководил Революционной конфедерацией анархо-синдикалистов им. Нестора Махно. Такая была мощная организация, силовая, они там качались для будущих классовых битв. И что в результате? Их окружили люди Парубия, который тогда был комендантом "майдана", готовые разбивать им черепа. Тот дал им 15 минут и зеленую улицу. Силы были совершенно не равны, и они с "майдана" ретировались. Так что никаких "левых" на "майдане" не было. А Сергей Шевченко тем не менее не вернулся в Донецк, остался на Украине — и как-то совершенно стушевался. И РКАС им. Нестора Махно — такая образцовая интернациональная организация — в мгновение ока развалилась. Да... Мне кажется, Сергей упустил свой исторический шанс — именно в те дни со своими бойцами захватить Гуляй-Поле. Может, на две недели, может, на месяц. Совсем другой был бы резонанс. Так что украинские события, действительно, разделили многих".
ПЕТР РЯБОВ, КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК, МПГУ (МОСКВА):
"Я не могу разделить себя и движение. Я в нем участвовал большую часть моей сознательной жизни. За очень многое за четверть века в нашем движении мне стыдно и за очень многое хотелось бы покаяться. И за то, как мы пытались в 1987 году перестраивать комсомол и писали верноподданнические письма партии и правительству. Стыдно за то, как мы сидели на баррикадах у Белого дома в августе 1991 года, стыдливо говоря, что мы тут не защищаем Ельцина, а боремся против ГКЧП, хотя некоторые из нас верили, что это серьезно. Я не был в их числе. Стыдно за то, что мы все время были в охвостье то у либералов, то у красных, то у белоленточников. Стыдно за то, что так мало удалось сделать за эти четверть века — и в студенческом, и в рабочем движении. Стыдно за невероятную инерцию безответственности, невежество, авторитарность, за то, что в анархистах слишком мало анархизма. Стыдно за то, что слишком многие товарищи ушли не в частную жизнь из движения, а в ЛДПР, в троцкисты, во власть.
За некоторые вещи не стыдно. Их намного меньше. Не стыдно за несколько забастовок, которые нам, анархистам, удалось организовать, не стыдно за несколько удачных экологических лагерей, несколько удачных изданий, за эти Прямухинские чтения и Прямухинский проект, который не оказался провальным.
Теперь я хотел бы сказать о хорошем. Во-первых, мы все-таки есть. Мы чуть-чуть больше, чем просто кружок по интересам, чем клуб любителей анархизма или музей истории анархизма. Мы начинали с нуля. Все традиции были прерваны, связь времен оборвана. И все-таки движению удалось как-то закрепиться. И, несмотря на то, что в нем постоянно все обновляется, все течет и ничто, по существу, не передается от поколения к поколению, кто-то остается в нем десятки лет, остается анархистом. Это значит, что движение — не просто молодежная тусовка или субкультура. Движение способно мобилизовать сотни людей на какие-то акции.
Теоретик анархизма, философ Алексей Боровой, умерший в 1935 году, говорил, что анархизм — это "романтическое учение с реалистической тактикой". Мы за четверть века во многое верили и во многом разуверились. Движение в целом сильно радикализировалось. В России всегда было крайне мало сторонников анархо-капитализма или либертарианства. В основном все анархисты либо социалисты, либо коммунисты. Но нам не хватает революционности. Ибо революционность — это не разрушение. Это прежде всего творчество, это умение генерировать новые идеи и смыслы. Я люблю фразу ситуационистов (леворадикальное движение, связанное с анархизмом. — Прим. авт.): "Мы должны стать такими же радикальными, как сама реальность".
В смысле идей наш анархизм за четверть века не дал почти ничего. Он то копировал анархо-экологизм Мюррея Букчина, то мы пытались полностью передрать опыт западных "автономов", то шведских "саковцев" (SAC — синдикалистский профсоюз в Швеции. — Прим. авт.), то, как сейчас, модный анархо-примитивизм по Джону Зерзану. Мы идейно несамостоятельны. Это объясняет то, что мы были и во многом остаемся придатком чуждых нам движений. На Болотной мы оказались в одной компании с Навальным и Удальцовым. Зачем? Оппозиция гнила и убога.
Маша говорила вам, что, как ни странно, "аполитичную" молодежь постмодерна привлекают как живые символы борцы, революционеры минувших эпох. Будь у меня время, я написал бы сейчас книжку об Алексее Боровом — тысячи на две страниц. Мне кажется, именно он вводит анархизм в регистр ХХ века и века катастроф, то есть он действительно уже мыслитель эпохи тоталитаризма, эпохи кризиса сциентизма и вообще кризисных явлений новейшей истории. Поэтому мне кажется, что познакомить с его мыслями людей было бы актуально.
Вы спрашиваете: что для меня анархизм? Для меня никогда не была субъективно главной вера в торжество либертарных идей в ближайшем будущем, хотя я всегда считал, что анархизм — это не просто какая-то личная жизненная философия, это и социальное движение, социальная деятельность. Хотя для меня в первую очередь важна именно мировоззренческая составляющая. Я смотрю на мир эсхатологически. Говоря словами Окуджавы, "может, и не станешь победителем, но зато умрешь как человек". Перспектива не в том, что там финалистская утопия — через сто лет на земле рай, — а в том, чтобы, когда наступит конец света, достойно его встретить. Скорее, так. Но я экзистенциалист, для меня очень дорога идея о близости экзистенциализма и анархизма".
ПОПЫТКА ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Конечно, мы рассказали о современном анархизме очень мало. Но все же представленная подборка мнений дает неодномерное представление о том, какие сложные процессы происходят в молодежной среде, в глубинах общества. Говоря об анархизме, мы все время ходим по тонкой грани, отделяющей одобряемое социумом от порицаемого. Но что поделаешь? Современные государства давно перешагнули границы своей естественной власти, они — чему мы являемся свидетелями — вмешиваются в жизнь других, пока еще суверенных государств, лезут в частную жизнь людей. Анархизм — единственное движение, которое открыто противопоставляет себя государству и сложившимся в обществе "государственническим" стереотипам мышления. И это хорошо: любое общество неоднородно. Как гласит теорема Гёделя о неполноте, сложная система неполна, если она не противоречива. В обществе всегда, как у живого организма, есть вроде бы избыточные, комплиментарные признаки, которые в изменившейся ситуации могут быть внезапно и остро востребованы.
Сейчас мир охвачен всеобщим кризисом, который уже в нашем веке может закончиться либо катастрофой, либо радикальной перестройкой культуры. Вполне возможно, что человечеству придется осваивать практики выживания. Тогда-то и станут остро необходимыми анархические принципы самоорганизации, кооперации, взаимопомощи, человеческого братства.
Сейчас анархизм, как и сто лет назад, позиционирует себя как социальное движение вне политики. Грубо говоря, анархисты не хотят участвовать во власти, предпочитая строить свой, "параллельный" мир. Мне кажется, этот принцип устарел. В 20-е годы ХХ века одно из течений мирного анархизма предложило новую стратегию по отношению к государству — синакратию. Иначе говоря, "со-властие". Синакратия — это борьба с излишней, изнуряющей властью, с чрезмерным огосударствлением всех размерностей жизни, поиск путей мягкого, ненасильственного решения социальных и глобальных конфликтов. Участник этого движения, удивительный философ, свободный мыслитель Василий Васильевич Налимов с 1926 года до конца своих дней считал себя анархистом. Он писал: "Полное безвластие остается для нас, конечно, только идеалом. Идеалом социальной святости. Идеалом истинного христианства и одновременно буддизма. <...> Сейчас мы ждем не полного уничтожения власти, а, скорее, ее "укрощения".
Разговор человечества об анархизме не закончен, так же как не закончен разговор о свободе. Как гласит эпитафия на могиле анархистки Эммы Гольдман: "Свобода не снизойдет к народу. Народ должен сам дорасти до свободы".
Василий Голованов