Малоизвестная история диверсанта.

Овидий Александрович Горчаков.

Наша секретная войсковая часть 9903 штаба Западного фронта, возглавля­емая А. К. Спрогисом, называлась ди­версионно-разведывательной. То есть задача совершать диверсии ставилась на первое место. В начале войны уста­новка была именно такой. Позже, когда партизанское движение развернулось достаточно широко, набрало мощь и силу, когда партизаны стали участво­вать в открытых боевых действиях, зна­чение диверсионных операций отошло на второй план. А пока было так.

Надо сказать, что еще со времен Фрунзе шла подготовка к партизанской войне — на оккупированной врагом территории. Но Сталин свел эту работу практически к нулю, уничтожив воен­ные кадры и агентурную разведку. Не­умение действовать в тылу врага яви­лось еще одной причиной наших зна­чительных неудач на первых этапах Ве­ликой Отечественной войны.

В диверсионно-разведывательные группы в/ч 9903 охотно отбирали 16-17- летних юношей. Считалось, что в лицах непризывного возраста немцы вряд ли заподозрят переодетых разведчиков действующей армии. По этой же причи­не набирали и девушек.

Нас забрасывали с самолетов в тыл. Забрасывали в основном сырых, ничего не умеющих делать. Как я уже говорил, Зоя Космодемьянская готовилась всего четыре дня. Неудивительно, что гибли на первых порах очень и очень многие.

Наша группа готовилась два с поло­виной месяца. Наш командир Г. Самсо­нов буквально ежедневно занимался с нами, значительную часть времени уделяя физической подготовке. Но скоро я расскажу о жестокости, тщеславии, коварстве и трусости Сам­сонова. А пока желание спрятаться за спины своих бойцов побуждало его от­бирать самых сильных, быстрых, ловких и выносливых. Самсонов твердо знал, что его жизнь будет зависеть от каждо­го из нас. И он гонял нас нещадно, объ­ясняя важность таких занятий. Да мы и сами все это понимали.

Действительно, если поставишь мину на железнодорожное полотно, надо не просто сразу же отходить, а бежать изо всех сил, до полного изнеможения. А если труднопроходимые заросли? А если болото? Или река?

В Измайловском и Лефортовском парках мы много бегали, плавали, метали гранату, занимались силовыми упражнениями, ориентированием на местности. В парке культуры име­ни Горького прыгали с парашютной вышки. Жаль, не было лыжных трени­ровок — дело происходило в марте — мае сорок второго года.

И не готовились к длительному голо­данию, о чем впоследствии я не раз со­жалел. Это особое искусство, в тылу врага мне пришлось подолгу обходить­ся без пищи, претерпевая страшные мучения. Но тогда, в Москве, ни Самсо­нову, ни тем более нам такое и в голову не приходило. Правда, в хорошей книжке «Спутник партизана», о кото­рой я упомянул в прошлый раз, о голо­дании писалось. О том, например, как приготовить кашу из березовой коры. Но выяснилось, что такую кашу не ста­нешь есть, даже умирая от голода.

Ну, а в физической подготовке я имел перед своими товарищами опре­деленные преимущества — сказались годы учебы в США и Англии в бойска­утских школах.

Итак, в ночь на 4 июня нас выброси­ли над лесом на Могилевщине. Осво­бодившись от парашюта, я упал на пень и сильно вывихнул ногу. Нужно было срочно уходить с этого места, а я прак­тически был неподвижен. Тогда я еще не знал, что Самсонов размышлял, оставить меня в живых или убить. Я ду­мал лишь о том, что являюсь опасной обузой для своих товарищей, и, созна­вая это, потащился, поковылял...

Могилевщина в то время представля­ла собой пороховую бочку. Со всех сто­рон стекались в Хачинский лес будущие партизаны из числа беглых военноплен­ных, окруженцев, местных жителей. Мы действовали в районе, прилегав­шем к Варшавскому шоссе, уделяя осо­бое внимание ехавшим по нему вра­жеским машинам с живой силой и тех­никой. За первые три месяца наши шесть отрядов уничтожили 130 машин.

28 августа меня первый раз ранило — причем трассирующей пулей, что, как позднее я узнал, уберегло меня от ин­фекции — раскаленная пуля, пройдя через плечо и задев грудь, обожгла и тем стерилизовала рану. В общем, все обошлось довольно легко.

Беспокоили меня дела с нашим командиром. Его отвратительные чело­веческие качества стали проявляться сразу же. Во время боя он мог сначала послать меня либо другого бойца через обстреливаемый участок и лишь затем перебегал сам. Он жестоко наказывал за малейшее неподчинение, он насаж­дал в группе угодничество и доноси­тельство.

Самсонов присвоил себе звание ка­питана и, борясь за свое единоначалие, сумел подмять под себя комиссара от­ряда, партийную и комсомольскую организацию. Не терпя никакого конт­роля над собой, он отделался от чест­ного и принципиального старшего политрука Полевого.

Нас, как и другие группы, забросили слабо вооруженными. Оружие при­ходилось добывать самим — у врага. Но особенно тяжело сказывалось отсутствие рации. Мы не знали , что творится кругом, не имели связи с Большой землёй. Но была рация в сосед­ней партизанской группе. Когда она сильно поредела, Самсонов захотел присоединить ее к нашей. Но коман­дир группы, уже достаточно зная Сам­сонова, пойти на это не захотел. Тогда было организовано его убийство. Доказать, кто и как именно его совер­шил, было невозможно, все обставили должным образом — нарвался, мол, на вражескую засаду и погиб. Но я знаю твердо, как было на самом деле.

А как Самсонов расправился с Надей Колесниковой, не добившись взаим­ности. Послал девушку на разведку в Могилев. Послал, не снабдив никакими документами, то есть на верную смерть. Понимая это, зная, однако, что неподчинение командиру, а тем более такому, как Самсонов, означает рас­стрел, Надя пошла. Добравшись до окраины города, она собрала кое-какие обрывочные сведения у местных жите­лей и, вернувшись в группу, доложила командиру о выполнении задания. Но, подробно расспросив Надю, Сам­сонов пришел к выводу, что она в са­мом городе не была. Тогда он созвал собрание.

— Текущий момент вам известен,— сказал Самсонов.— Красная Армия на юге неудержимо отступает. Геббельс снял лайковые перчатки и ввел драко­новы меры. Должны и мы вспомнить о беспощадности. В этот тяжелый мо­мент боец Колесникова не оправдала доверия Родины и командования, нару­шила присягу и устав, совершив тяжкое воинское преступ­ление. Она струсила, не пошла в Моги­лев, не выполнила приказ командира и вернулась с ложными, из пальца высосанными сведениями. Выходит, Колесникова подрывает авторитет Со­ветской власти... Одним словом, я предлагаю расстрелять Колесникову. Кто за мое предложение, единственно правильное в данных условиях, подни­мите руки!Проголосовали трое из десяти.

— И это все?! — зловеще спросил Самсонов.— Боец не выполнил приказ командира, и вы с ним заодно?! Снова голосуем. Кто за то, чтобы расстрелять Колесникову, поднимите руки... Так, пять — «за», пять — «против»...

— Да, мы против,— глуховато, с рас­становкой выговорил десантник Щел­кунов.— Наверное, и сама Надя против. Мы не имеем права лишать ее голоса. Да ей, братцы, восемнадцать годков всего. Невоеннообязанная, как мы, пар­ни, а сама, добровольно в тыл Гитлера напросилась.

— Да вам, соплякам, только из пуга­ча стрелять! Пеленки на вас, распа­шонки, слюнявчики надеть! Обойдусь... Собрание считаю закрытым... Я не поз­волю вам тут демократию разводить, подрывать авторитет командира... Предателю — первая пуля!

Вскоре я занял пост, охраняя под­ступы к лагерю. Увидел, со стороны ла­геря идут трое: Кухарченко, Гущин и между ними — Надя. Гущин был хмур и сосредоточен. Лешка Кухарченко и Надя, улыбаясь, о чем-то болтали меж­ду собой. Я вышел на дорогу. Увидев меня, Надя хотела что-то сказать мне, но в этот момент Кухарченко отступил назад и, выхватив из кобуры пистолет, дважды выстрелил Наде в затылок... Ее глаза широко раскрылись, улыбка застыла на губах. Она упала лицом вниз, глухо ударившись о землю.

Эхо выстрелов прокатилось по лесу, замерло. Но неумолимо, все громче и нестерпимее грохотало у меня в голо­ве. Я утратил способность думать, по­нимать, слышать.

Кухарченко качнулся и рывком пере­вернул Надю лицом кверху. Неживые, погасшие глаза стеклянно, чуть удив­ленно смотрели на безоблачное небо.

— Марш в лагерь! — донесся до меня из какой-то страшной дали голос Кухарченко.— И не болтать! Видишь, что бывает за невыполнение приказа? Возьми пару лопат и живо возвращай­ся...

Всю жизнь я корю себя за то, что не догадался хотя бы выстелить могилу Нади еловым лапником, нарвать ей цветы. Я не знал, не понимал, что де­лал, как жил в те страшные дни.

Я стал вынашивать идею: мы должны избавиться от Самсонова. Но не просто избавиться, я был убежден — нашего командира следует предать суду. О его преступлениях следовало сообщить в Центр. Но как? Ведь доступа к рации я не имел.

Случай представился после боя 28 августа 1942 года, который мы вели с немецким гарнизоном, располагав­шимся в селе Никоновичи, вели всеми нашими шестью отрядами. Раненный той самой трассирующей пулей, я оказался медсанчасти нашей бригады.

В начале сентября на нас напали немцы, окружившие лес и расставившие по­всюду кордоны. Мы отбивались, как могли, но силы были неравными — нужно было отходить. Нарываясь на за­сады, отстреливаясь, мы вышли из Ха- чинского леса, добрались до деревни Старинки, где нас накрыли каратели. Снова завязался бой, мы вновь отби­лись и ушли. И тут я увидел помощника радиста с рацией. Самсонова среди нас не было, и я понял, что наконец-то мне представилась возможность связаться с Большой землей и рассказать о преступлениях нашего командира. Нужно было лишь убедить в этом по­мощника радиста. Я стал вести с ним от­кровенные беседы о Самсонове — до­казывал необходимость послать радио­грамму. Он долго отнекивался, гово­рил, что не может, не имеет права посылать какое-либо сообщение без указания Самсонова. Но в конце кон­цов я убедил его, так во всяком случае мне показалось.

Помощник радиста отстучал написан­ный мной текст, а через некоторое вре­мя вручил мне ответную радиограмму из центра: «Немедленно возвращай­тесь к Самсонову, верните ему рацию и никаких боевых действий не предпри­нимайте». Это был страшный удар: мне не поверили. Или... еще более гнету­щая мысль закралась в мое сознание: помощник радиста меня обманул, ни­каких радиограмм он не отправлял и не получал. А это неминуемо означало, что по прибытии в расположение отря­да он обо всем сообщит командиру. И тогда — расстрел. Все белее явствен­но понимая это, я тем не менее проби­вался во главе нашей небольшой груп­пы к своим.

Мои мрачные опасения подтверди­лись. Допросив помощника радиста, Самсонов предал меня суду. Приговор был ясен заранее: за «дезертирство», за «клевету» на командира — рас- стрел!

Меня спас хозяин рации — радист, который к тому времени тоже успел вернуться в расположение головного отряда. Узнав о готовящейся надо мной расправе, он помчался к представи­телю штаба Западного фронта в нашем партизанском крае майору Архангель­скому, и тот немедленно прибыл к нам.

В штабе уже было известно о престу­плениях Самсонова. О том, например, что в селах и деревнях он расстреливал старост и полицейских, но — каких! Тех, что были специально оставлены там руководителями Белорусского подполья.

Войдя в землянку нашего командира, Архангельский передал ему приказ Центра немедленно лететь в Москву.

Самсонов покинул нас, а я остался в отряде — вплоть до 4 июля 1943 года, до нового ранения, теперь уже тяжело­го. Занимался в основном разведыва­тельной работой по Сещинской авиаба­зе и в Рославле.

Как я позже узнал, прилетев в Москву, Самсонов попытался скрыть­ся — он уже знал, зачем его вызвали. Однако был обнаружен, предан суду за превышение власти и приговорен к 15 годам лишения свободы.

Получил свое и Алексей Кухарченко. Отколовшись от нас, он присоединился к мародерам и водил их за линию фронта — грабить, обирать крестьян. До недавнего времени писать о подоб­ном у нас было не принято. Но, увы,— на войне люди встречались всякие. Хоть и в малом числе, но они были.

Отсидев восемь лет, Самсонов вы­шел на свободу. И вот встретившись с Кухарченко они решили поговорить со мной. И позвонили. Я пришел. Они тре­бовали, чтобы я обелил их, сделал чуть ли не героями войны. Во всяком случае, не ворошил бы старое. Я отка­зался, понимая, чем мне это грозит. Впрочем, они своих намерений и не скрывали.

До самой своей смерти — в 1980 го­ду — Самсонов боролся со мной, писал на меня клеветнические письма. На большее, однако, не решился. А я писал правду о войне. О ее истин­ных героях. И мнимых.