Своей субъективной задачей Репин видел не нарисовать историческую картину, а дать гневное обличение самодержавия. Художник хотел выразить свое отношение к цареубийству 1 марта 1881 года и последовавшей публичной казни народовольцев-террористов, на которой художник присутствовал лично.
В монархическом обществе цареубийство трактовалось как отцеубийство. И вот Репин, взяв исторический материал, предложил дерзкую метафору – «отцы» первые начали, это отец-царь первым стал убивать сыновей, а сыновья спустя 300 лет просто воздали царю по заслугам. Отсюда метафорическая дата – 1581 год, как шифр 1881.
«Сыноубийца» является своеобразным историческим «приквелом» к народовольческой серии Репина: «Не ждали», «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», бывшей фактически пропагандой терроризма.
Обезумевшее, скорчившееся от ужаса и боли самодержавие смотрит на дело рук своих – окровавленную, при последнем издыхании молодежь. А на переднем плане представлено страшное оружие преступления – окованный железом жезл самодержца.
Эта образность выражала подлинное политическое мировоззрение художника, бывшего классическим прогрессивно-революционным интеллигентом, ненавистником «православия, самодержавия и народности».
Его отношение к православию и народности выразилось в карикатурном «Крестном ходе в Курской губернии», возмутившем даже атеиста Верещагина лживой фигурой урядника, лупящего нагайкой крестьян.
Но особую ненависть у самого Репина вызывали на этой картине даже не представители власти, а мужики. «Ругательными словами стал отделывать эту сволочь, идущую за иконой. Все кретины, вырождающиеся уроды, хамье… Не так страшно, когда урядники, но когда эти мужики, ужасно», – передавал Корней Чуковский монолог Репина о своей картине.
У самодержавия Репин пользовался милостью – получал прибыльные заказы на царские портреты и знаменитое «Заседание государственного совета». Однако ненавидел монархию, презирал монархов, а своему Отечеству желал быть оккупированным «мировым сообществом».
«Невежественный держиморда сел бы угнетателем всех лучших сторон человеческого духа… Нет, этого Бог не допустит. Нашлись бы коллективные силы упрятать нелепого варвара и взять под опеку его Царство», – писал Репин в годы русско-японской войны.
Своеобразным творческим самоубийством Репина не случайно стала картина «Манифестация 17 октября 1905 года». Художник даже сам не осознал, что написал злую карикатуру, чудовищную пародию, на столь любимую им прогрессивную интеллигенцию.
Историческая живопись Репина является плодом его общего отношения к исторической России.
Его дебелую уродливую «Царевну Софью» осудили даже ближайшие соратники, как критик Стасов, считавший, что Репину больше не стоит браться за исторические темы. Но это издевательство над красивой образованной сестрой Петра I до сих пор помещают в учебники.
Антиисторический памфлет против самодержавия – «Сыноубийцу» – тоже постоянно встречаешь в учебниках и хрестоматиях. Подсознательно этот проникнутый ненавистью образ русской истории и государственной власти отпечатывается в сознании новых поколений.
И тут мы выходим на более общую проблему русской исторической живописи. В XIX веке движение передвижников с его установкой на острую (иногда до карикатурности) социальную критику полностью задавило нашу академическую живописную школу с её вниманием к исторической детали и достоверности.
В результате мы практически лишены нормальной исторической живописи, с её умением передать дух эпохи или создать привлекательную картину национального прошлого. Лишь недавно, благодаря творчеству безвременно ушедшего Павла Рыженко, прореха в русской исторической живописи стала закрываться, но вот художник умер, а у нас по-прежнему зияют огромные провалы – целые эпохи вообще не имеют никакой адекватной художественной обработки.
Увы, Илья Ефимович Репин в качестве «исторического» живописца оставался тем же карикатуристом, что и в открытых антигосударственных и антицерковных своих картинах.