Попали мы однажды на концерт старинной музыки в одном известном концертном зале. Современная архитектура, роскошная акустика, редкие музыкальные инструменты, торжественный Бах, медленный Гендель, харизматичный Вивальди. Атмосфера ожидания прекрасного.
Зрители церемонно рассаживались, раскланиваясь направо и налево. Нарядные дамы, сдержанные мужчины.
Сзади на прозрачном стуле сидел юный ангел лет пяти, набриолиненная прическа, рубашка, галстучек и подходящий случаю темно-синий кардиган. Ангел терзал в руках пластиковую мухобойку. Рядом с ним бабушка, гордая приобщением внука к высокому. Ангел нервничал, мял мухобойку, покусывал губу и оглядывался, явно замышляя побег. Он явно что-то знал, бедный мальчик.
Первыми на сцену вышли габаритная (мой спутник сказал негабаритная) исполнительница на клавикордах и тщедушный мужичонка в длинных не по росту брюках и черной шелковой цыганской рубахе навыпуск. Они дуэтом на клавикордах и трубе премило сыграли пару типичных барочных вещей. Но вдруг он отвел руку с трубой в сторону и начал петь. Вообще-то это называется, контртенор – самый высокий мужской голос в оперной классификации, удел мальчиков и кастратов XVIII века. Звучало это ужасно. Как будто несчастный певец купался в речке, и его за причинное место ухватил рак. Это были очень сильные и высокие ноты, но слушать такое можно было только с закрытыми глазами, потому что он это делал это так натужно, так громко всасывал воздух между музыкальными фразами, как будто тонул в бассейне и не мог надышаться. При этом его глаза, глубоко посаженные в глазницы, были закрыты. Когда он брал особенно отчаянную высокую ноту, его сил не хватало на веки. Они слегка приоткрывались, показывая только белки глаз. Зрелище было душераздирающее.
Рядом неистовствовала исполнительница за клавикордами, безграничная грудь колыхалась под тонким черным шифоном, губки, накрашенные сердечком, кокетливо улыбались трубачу. Они составили весьма гармоничную пару. Дама безграничных возможностей на 120 кило и тщедушный мужичок с внешностью сантехника, не успевший опохмелиться и от того глубоко страдавший. Вероятно, именно поэтому голос его был столь харизматичен.
При звуках финальных аккордов в порыве страсти исполнительница стремительно встала, лучезарно улыбаясь. Стул из-под нее с грохотом опрокинулся. Бах! Зал неистовствовал. Ведущая встрепенулась, глядя на падающий стул.
Бах! - Следующей частью нашей программы будет Бах Иоган Себастьян. Далее, гуманно дав нам переварить первые впечатления, выступило трио из старинных скрипки, виолончели и клавесина. Исполняли „Страсти“ - церковные песнопения по мотивам последних трех дней жизни Христа. К музыкантам присоединилась очаровательная молодая сопрано в легкомысленном фраке, напоминающем своими фалдами костюм таракана на утреннике в детском саду. Несмотря на это, музыка была прекрасна, и мне на крохотную секунду показалось, что первый номер был просто неудачен. Не беда, с кем не бывает. Но не успела я расслабиться, как примечательный дуэт вернулся снова.
С этой минуты концерта я мысленно повторяла мантру: „Слава богу, ты не пел“. Но мантра не всегда срабатывала. И он таки пел, отрывая мундштук трубы от бледных напряженных губ. А клавикордистка все колыхалась и колыхалась. Рак по-прежнему держал гения сцены своей костлявой клешней за самое нежное, и, чтобы перевести дух, я обратила свой взор на своего спутника. Он страшно, невыносимо страдал, это было видно по гримасе боли на его лице.
Словно услышав наши мольбы, на сцене снова появилось трио. Итак, они сменяли друг друга несколько раз, то позволяя нам отдышаться, то погружая в пучину терзаний. Концерт завершал неподражаемый дуэт. И несмотря на то, что их не вызывали на бис, они сыграли „Аве Мария“. Маэстро спел, одной рукой звезда оперы держал трубу, а второй делал такие пассы, будто он узрел обнаженное женское тело после долгого воздержания и жаждет его осязать. А виртуозная исполнительница клавикордов уронила на бис стул. Зал рыдал. У меня дергался глаз.
Я не помню, как мы оказались в очереди в гардероб. Перед нами стоял набриолиненный ангел с бабушкой и мухобойкой. На лице бабушки блуждала плотоядная улыбка приобщителя к прекрасному. Мухобойка была изломана в нескольких местах. Только это остановило меня от бестактных вопросов к юному зрителю, зачем, собственно, нужен сей предмет на концерте старинной музыки. Ребенок и так настрадался. Пусть отдохнет. Я очнулась на улице, вдохнула морозный воздух и поняла: „Понравилось! Непременно пойду еще.“