Часть первая, в которой нам покажут писателя и его встречу со Злом
В прокуренной комнате творилось что-то невообразимое: черти скакали по стенам и ширялись героином. Оргия продолжалась уже третьи сутки, а писатель просто сидел посреди этого всего и точил перо, выкраивал слова и подбирал метафоры. Не выходило, в соседней комнате чьи-то предоргазменные стоны мешали сосредоточиться. Писатель глотал уже пятый литр клюквенного морса и старался вписать свои каракули на страницы истории. История не терпит посредственностей и никак не хотела вбирать в себя чернила писателя. А он мечтал о том, какой он будет озорной гуляка, талантливый пропойца, непризнанный гений в окружении кокаина и шлюшечьих задниц. Вместо этого только ментальная боль, вечная борьба, трахающиеся черти в дальнем углу и литры клюквенного морса. Комната сжималась, стены давили на сознание писателя, а он лишь поправлял лампу в надежде на то, что свет упадёт на стол и прольётся в душу портящего листы непутёвого графомана. Стрельнул у чёрта сигарету и мгновенно закурил. Поставил точку в длинном бессмысленном опусе... и провалился. Провалился прямо в эту точку. Точку, которая стала мутным чернильным бездонным океаном. И встретил там Зло. Зло хмурилось и исподлобья оценивало непутёвого путешественника в мутные чертоги. Посмотрел он на невольного узника чернильного пятнышка и спросил
— Звать тебя как?
— Ва.. Василий
— Чё надо-то тебе, Василий? — Зло продолжало хмуриться
— Ничего не надо, товарищ Зло, я просто писал...
— О чём писал? — перебило писателя Зло
— это неваж...
— О ЧЁМ?!
— Да так... обо всём
— Ты же понимаешь, за что ты сюда попал? За безыдейность. Ты просто так пачкаешь листы бумаги, покуда пишешь обо всём, а придумать что-то конкретное ты не в состоянии. А деревья срубаются, на листы сколько дровишек-то ушло, пока ты, паскуда, просто изводишь растительность. Какие тебе идеи нужны? Может ты про любовь напишешь, или о себе, или утопию намалюешь?
Зло явно маскировалось под Добро и пыталось пнуть спящее вдохновение писателя, растормошив его намёками и угрозами. Писатель пытался оправдаться и от испуга постоянно вставлял "бля", трясясь как осиновый листик.
— Пойдём, у меня где-то завалялась парочка хороших идей, чтобы ты, козлина, не попадал ко мне больше.
С этими словами, Зло дёрнул за руку писателя и потащил за собой, продвигать сюжет дальше по сценарию, перед уходом повесив на свой трон табличку, которая гласила: «Буду через полчаса, клюквенный морс не трогать, продолжение следует...»
Часть 2, в котором писателя ждёт долгий спуск, счастливый билет и немного Киркорова
Зло и писатель долго спускались в подвал, сырой и мерзкий, будто впитавший всю влажность мира. Предстоял долгий и нудный путь к вожделенной цели — новым идеям. Зло шёл уверенной поступью и напевал себе под нос древние проклятия на мотив песни Филиппа Киркорова «Немного Жаль». Писатель понуро брёл за Злом и считал шаги. Споткнувшись на двадцатитысячном шаге, он медленно начал погружаться в какую-то вязкую лужицу, казавшуюся таковой лишь поначалу, впоследствии мелкая лужица превратилась в довольно глубокое озеро. По мере погружения писателя, озеро превращалось в море, а затем и в океан. Тем временем, разум писателя застывал как желе, все пятнышки воспоминаний последних дней будто стирались ластиком. Даже не то чтобы стирались, скорее сознание дефрагментировалось и формировалось таким образом, что писатель помнил те события, которые не происходили в его жизни и никак не могли произойти и знал о вещах, о которых ранее даже не подозревал. Сменялось место действия и образ мысли, менялись персонажи и отношение к жизни.
Достигнув дна, писатель, прежде долго сжимавший напряжённые веки, открыл глаза. Он не понимал — как он оказался в этом месте, всё здесь поросло пылью и копотью, а в воздухе витал запах непроглядной тьмы. Кто-нибудь знает как пахнет тьма? Она наполняет твои лёгкие влажным воздухом, полным безнадёжности. Стены, облепленные мхом и грязью, полностью отражали душевное состояние писателя. Впервые он захотел почувствовать себя недвижимым и безмолвным, но ему оставалось лишь бегать по странным коридорам и звать на помощь. Помощь не приходила. Долго ждать он не мог, ведь надо было как-то выбираться, так как очень не хотелось дожидаться прихода Часового. Часовой являл собой неведомую силу из самых страшных сказок нашего детства, но при том имевшим свою изюминку: все, кто с ним имел несчастье встретиться... они не погибали, нет, они жертвовали своей кровью. Полностью высушенные, жертвы Часового отправлялись в свой обыденный мир, но меняли своё к нему отношение. Они ударялись в политику и заставляли простых смертных впадать в истерику и бунтовать, рвать на части всех, кого считали неправильными, наслаждаясь праздной жизнью в мире смертных. Из этого можно сделать вывод, что все политиканы мира сего являлись именно марионетками Часового. У них даже есть собственное определение — Обескровленные. Тем не менее, политика для Обескровленных являлась скорее хобби. Истинным их предназначением являлось участие в Великой Шахматной Игре (иногда именуемой просто «ВШИ»), но не в качестве простых шахматных фигур, скорее в качестве тайных фигур-провокаторов, внешне неотличимых от коней, ферзей, пешек и прочих шахматных фигур, но имеющих цель посеять смуту на поле боя. Суть игры была та же, что и у обычных шахмат, максимально изобретательно разгромить сторону противника. Проигравшие смертные перерабатывались на фарш, который использовался в котлетах для ресторанов общественного питания. Задумайтесь, когда будете пожирать очередной гамбургер. Чувствуете вкус разгрома и поражения?
Писатель продолжал искать лазейки, пока не наткнулся на неведомый механизм под названием "Пожиратель счастливых билетов". Он примерно понимал его назначение, но неприятность заключалась в том, что в общественном транспорте писатель никогда не ездил, так как предпочитал спокойное существование в четырёх стенах с трахающимися по соседству чертями, посему счастливых билетов у него не водилось. Оставалось только взламывать неведомый аппарат. Наградой за взлом являлась капсула, в которой можно было спастись из Цитадели, не попавшись на глаза Часовому. Коридоры Цитадели напоминали психбольницу, здешние обитатели напоминали свёртки говна, которые бормотали что-то бессвязное. Как писатель мог здесь очутиться? Вышел за сигаретами и пропал. Пока пропадал — успел поучаствовать в каком-то дурацком эксперименте с глотанием каких-то психотропных веществ. Его тяга к экстриму могла привести к печальным последствиям. И, что неудивительно, привела: шанс стать Обескровленным рос прямо пропорционально его страху.
По всему лабиринту гулко раздавался стук стрелки, отсчитывающей время до начала очередной жатвы Часового. Шансы уменьшались с каждым морганием глаз писателя и требовалось взять свои, уже порядком сжавшиеся от ужаса, яйца в кулак и действовать. Но писатель не действовал, писатель паниковал. Он царапал стены и плакал как младенец, пока не увидел распластавшуюся на полу биомассу, которая бормотала что-то нечленораздельное. Подойдя ближе к источнику звука, писатель пытался расшифровать сказанное. На наречие Обескровленных не походило, и слова вполне можно было разобрать, хоть и давалось это с трудом. Кажется, он говорил про местонахождение счастливых билетов, но координаты не удавалось различить. Аморфный безумец вопил что-то про "ход конём" и "мат в три хода". Писатель улавливал только часть его бессвязной речи, поэтому каждое слово безумца лишь гулко стучало камнем по воде в его мозгах. А потом шизик его укусил. Да-да, укусил. Легко так, ненавязчиво, но это заставило писателя отпрянуть. «Трамвай аргвыхаромрат в левом агалыовтмолчахк крыле», — причитает шизик, изводясь соплями, "аргыхаровтым трамваааааай". Оглянувшись, писатель и вправду замечает взявшийся из ниоткуда трамвай, застрявший между измерениями. Не пытаясь понять природу его появления в Цитадели, он бежит туда. Мысли путаются в клубок и писатель на бегу пытается их распутать. Заскочив в проём и крикнув в пустоту — «дайте мне счастливый билет, пожалуйста!!», — он слышит протяжное «Осторожно, двери закрываются, следующая остановка — Шахматная Доска».
Часть 3, где сюжетный поворот будет казаться немного неожиданным, а финал так вообще...
Войдя в просторный и ослепляющий своим блеском атриум, писатель сталкивается с охраной, которая обыскивает его, выдаёт белый смокинг и... пистолет? «Но зачем мне пистолет?» — подумал писатель? Видимо, игра предвиделась не такой уж и честной. Подходя к шахматной доске, ему выдают бирку с надписью "e2". Всё ясно, пешка... какая жизнь, такая и фигурка. И вот, Писатель уже стоит прямо перед своим Королём, светя ему своей белой задницей. Ему взбрело в голову повернуться и глянуть на него. Оборачивается, сталкивается с осуждающим взглядом монарха, слышит осуждающее цыканье и получает монументальный пинок в задницу, падая на клетку "e4" под единодушный гогот как своей, так и противоборствующей команды. Так получилось, что произошедшее засчиталось за первый ход, так как партия началась незаметно для всех. Чёрная пешка на "f7" держась за живот выкатывается на две клетки вперёд, не в силах сдержать смех. Доля секунды понадобилась Писателю, чтобы оценить ситуацию, выхватить пистолет и пустить пулю в живот неприятеля, прервав его истеричный смех и сменив его на кровавую рвоту. Белая клетка окрасилась чёрной кровью из пробитой печени. Общий конфуз противоборствующей команды заставил чёрную пешку на "g7" принять нелогичное решение — шагнуть на две клетки вперёд, поравнявшись с писателем. Открывшийся Ферзь делает стремительный марш-бросок по диагонали на "h5", по пути выхватывая два ствола. Ферзь, достигнув цели, стреляет уже обречённому чёрному монарху «не в бровь, а в пах», затем неспешно приближается к корчащемуся от боли Королю и пробивает шахом левое лёгкое, а матом — правое.
Матч стремительно завершён из-за глупости противника и спасительного мата в три хода. Не желая мириться с таким позорным поражением, все чёрные фигуры вынимают стволы и устраивают перестрелку. Чёрно-белая доска в одно мгновение окрашивается в красный цвет. Писатель в оцепенении стоял и смотрел на побоище. Его уже не волновало ничего, будто всё происходящее буквально выветрилось из его сознания с окончанием шахматной партии. Мимо проносились мясники, которые тащили мёртвых в уже заготовленные для этого мясорубки. Пролетал уборщик, орудуя шваброй и напевая злочастную «Немного Жаль» Киркорова. И тут всё исчезло. Публика, шахматная доска, атриум... всё будто обратилось в дым и улетучилось в воображаемую форточку. Писатель в полной темноте решил двигаться вперёд, но, пытаясь делать хоть какие-то шаги, проваливался в бездну, пока не упал в какое-то фиолетовое свечение, которое случайно оказалось Божеством. По крайней мере, божество себя назвало таковым, как только Писатель в него провалился.
— Как дела? — ненавязчиво спросило Божество
— Я тут это... идею искал. А потом подвал, шахматы, клюквенный морс и...
— Писатель что ли?
— Д-д-да, а вы...
— Зло мне сообщение передал насчёт тебя. Именно поэтому ты сейчас не в мясорубке, а за столом переговоров
— Но я не вижу никакого сто...
— ЗАВАЛИ Е**ЛЬНИК! А теперь слушай меня внимательно. Ты зря старался, искал идею. Ведь ты и есть идея. Ты и всё произошедшее с тобой — часть замысла, которая подлежит переработке в буквы, буквы в слова, слова в предложения, а предложения в целостное произведение. Проще говоря, ты уже находишься в моём желудке. Мне требуется всего лишь переварить тебя и послать страждущим от нехватки вдохновения.
С этими словами Божество старательно переваривает писателя и посылает его в мозг того, кто нуждается в новых идеях. Я старательно бью по клавишам и заканчиваю это повествование, идея мирно плещется в моей голове, напоминая мне о том, что пора бы пойти к холодильнику, хлебнуть клюквенного монстра и смиренно ожидать. Ожидать момента, когда неведомое Божество снова отправит меня в мир радости и счастья, боли и унижения, зла и добра, сподвигнув меня на более частое стучание по клавишам моей пишущей машинки и рождению новых идей.