А жанр литературного хоррора, мягко говоря, не популярен в наших краях?
Отвечает поэт, переводчик, литературный критик
Ну как же не популярен: чем вам не хоррор «Страшная месть», «Майская ночь» и «Вий» Гоголя? А «Четыре дня» Гаршина, а «Бобок» Достоевского, а рассказы Сологуба, а «Красный смех» Леонида Андреева? Впрочем, Лев Толстой, знавший толк в страхе – вспомним произошедший с ним необъяснимый «арзамасский ужас», – об Андрееве отозвался замечательно: «Он пугает, а мне не страшно»; но не у всех же такие крепкие нервы, как у Толстого. Можно было бы вспомнить еще много страшных текстов в русской литературе, от Одоевского до Мамлеева, в том числе и написанных специально для создания хоррор-эффекта, например трэш-трилогию Ильи Масодова «Мрак твоих глаз». Но вы правы в том, что как самостоятельный почтенный жанр хоррор не прижился: для этого нужен вкус к коммерческому потреблению такого продукта; у нас его вполне удовлетворяют западные фильмы, отечественных же не появляется хотя бы потому, что кино у нас сейчас снова важнейшее из искусств, снимать надо про добрых молодцев, а не про всякую нечисть и маньяков. Интерес к хоррору пробуждается на «романтических», «дионисийских» отрезках истории культуры: у русских романтиков, у декадентов fin de siècle. Наблюдается у нас сейчас что-то такое? Пожалуй, нет; что-то такое было в девяностые, откуда родом и Масодов, и Пепперштейн. Лет восемь назад Ad Marginem напечатали «первый русский хоррор» – роман Игоря Лесева «23», но он был попросту удручающе бездарен. Русский Стивен Кинг должен быть в первую очередь не автором ужастиков, а большим писателем с большими неврозами. Но вот, кстати, Мамлеев. Мамлеев, да. «Шатуны» (откуда взялись в 1960-е? не трансформировались ли из тогдашнего позитивного государственного романтизма – ср. с «Говорит Москва» Даниэля, а потом и с «Грузом-200» Балабанова?) и «Мир и хохот». Почитайте.