Дантевская одиссея румынского пенсионера
Одинокий пенсионер 60+ Данте Лазареску (выдающаяся роль Иона Фишутяну, скончавшегося через два года) с утра мучается головной болью, дважды пытается вызвать скорую (не слишком успешно), выпивает полбутылки какой-то бормотухи — и чувствует себя еще хуже (его начинает рвать). Соседи вызывают скорую еще раз — и тут начинается медицинская одиссея по ночному Будапешту, где только что приключилась какая-то авария с участием автобуса. Все указывает на то, что это поездка в один конец и за двумя оставшимися кошками придется ухаживать соседям, которые шерстистых обитателей квартиры Лазареску на дух не переносят.
Привычный лаконичный синопсис в случае с румынской “новой волной” вообще и фильмами Пую в частности не очень работает: размеренное движение сюжета не идет ни в какое сравнение с облепляющим его сором — непринужденными диалогами на стыке бытового и врачебного остроумия, необязательной болтовни и непреднамеренной повседневной агрессии, обжитых и будто бы говорящих интерьеров, наконец — свой сюжет (с библейскими отсылками и аллюзиями на историю Румынии) складывается из говорящих имен персонажей и больниц.
Мощной подсказкой служит и имя Лазареску, тут Пую, впоследствии менее демонстративно включающийся в мировую культуру, начинает кино с того, как пожилой мужчина по телефону представляется как Данте, а заканчивает именем доктора по имени Ангел. Не слишком изящно, хотя, может, заставляет взглянуть на бытовую 150-минутную одиссею не как галерею незначительных подробностей смертельного эпизода, но как на путешествие сквозь круги ада, в котором мы живем.
Кристи Пую умело подмечает, воспроизводит и при этом не выпячивает красоту обыденности: застиранных маек и помнящих Чаушеску спортивных курток, светящихся нездоровой желтизной кухонь на одного, голое нутро машины “скорой помощи”, украшенные синими занавесками приемные отделения, напоминающие комнаты ожидания рая, если бы их проектировался в аду. В этих незамысловатых декорациях чуткая камера Олега Муту, киноглаза “новой румынской”, следит за положением тел и ловит каждое их слово.
Соседи тщетно пытаются порешать кризис отношений, отгораживаются от окружающих стеной равнодушия и больше интересуются порядком, чем человеческой жизнью (“Ой, господин Лазареску, вы наблевали на свои тапочки”); медработники при первом удобном случае валят все беды пенсионера на алкоголизм; дилемму вагонетки (спасти одного или многих) решают без малейшего колебания; главная битва разворачивается не за жизнь пациента, а за сохранение иерархии — тут Пую документально точно подмечает, как врачи глухи к любым замечаниям медсестер, а те — отыгрываются на работниках “скорой” (пациент в этой пирамиде то ли бактерия, то ли фамилия, которую поскорее нужно вписать на бумажку).
“Смерть господина Лазареску”, конечно, не сводится к путешествию по преисподней, где некоторые смертные грехи обретают свою человеческую, а не библейскую плоть и кровь (как говорится: всё сложно и всё можно понять); и даже не к тому, что ад — это другие. Пую филигранно демонстрирует, как хроника объявленной смерти высвечивает живые и мертвые зоны внутри людей, обнажая их одиночество, беззащитность, стремление к хорошему и страх оказаться из-за этой доброты в дураках. И если для Данте Алигьери все круги ада с его обитателями представлялись удивительными и жуткими, то для Данте Лазареску (и зрителя), ведомых Виргилием-медсестрой Миоарой (Луминица Георгиу), в этом вряд ли есть что-то удивительное. И сколько бы Пую ни хорохорился и ни пытался выдерживать трагикомический баланс, какой бы оптимистичным ни была фраза “доктора Ангел вас прооперирует”, это пострашнее “Фауста” Гёте.
Отдаленно похожи: “Сьераневада”, “Аритмия“.
Канал «Тинтина вечно заносит в склепы» — кино, театр, комиксы и снова кино