84-летний Иосиф Яворский из Большой речки несколько лет пишет в администрацию президента, чтобы ему помогли получить новое жильё. Сам он вместе с женой и дочерью живёт в прогнившей насквозь летней кухне. В своей собственной квартире они находиться не могут – слишком холодно и опасно. Дом только на первый взгляд кажется крепким, тонкие стены держатся на одной штукатурке. Глава посёлка Юрий Витер только разводит руками: за счёт бюджета ни отремонтировать, ни построить новый дом нельзя.
Мы приехали в Большую речку в один из последних дней зимы, когда небо было таким, каким оно бывает только в преддверие весны, – нестерпимо голубым. К полудню широкие белоснежные улицы были пустынными, тихими, время здесь текло медленно и лениво, только ветер суетился, разбрасывая по дворам скудное, но обжигающее солнечное тепло. Мы спустились от автобусной остановки к улице Ломоносова, повернули налево, немного прошли вперёд и оказались у ворот аккуратного одноэтажного деревянного дома.
К нам навстречу вышел Иосиф Владимирович Яворский, одетый по-деревенски: в ватные штаны, фуфайку, валенки да шапку-ушанку. Ступал он неторопливо, тяжело. Провёл по небольшому двору, поднялся по невысокому крыльцу с тяжёлым вздохом: «Ох, миленькие мои». В холодной квартире были выметены все уголки, все щели, на полах лежали аккуратные половички, на окнах висели лёгкие шторки. Три комнатки - совсем крохотные, две из них – жилые, одна – под кухню. Глядя, как мы усаживаемся на табуреточки, старик покачал головой и усмехнулся: «Молоденькие - ой!».
ОН
Родители Иосифа Владимировича жили в Украине. Когда ему было 5 лет, мать умерла от туберкулёза, отец женился на молодой, но позже был репрессирован «за веру». Его отправили в колонию-поселение в Ухте, а жену с тремя детьми – в Сибирь. Хорошо запомнилась наука отца: нельзя убивать человека, он создан по божьему образцу.
Уже много позже сестра и брат Иосифа Владимировича перебрались на родину, а он до 55-го года жил в Тальцах, где встретил свою Марию. Лесхоз выделил им квартиру в доме 1949 года постройки, на 39 квадратных метрах ютились три семьи. А после затопления ложа Иркутского водохранилища дом перенесли в Большую речку.
- С 1949 года его не ремонтировали! Мы хотим, чтобы тот, кто ухаживать будет, тоже с нами жил. А пока мы сами себя обслуживаем. Я ещё хожу, а жена не ходит, я за ней убираю, уже 2-3 года так плохо. У неё два инфаркта, сахарный диабет, миленький мой. Дочка у нас, она нормальная родилась – её акушерка за ножки взяла да стукнула темечком. И вот она инвалид детства. Ей уже 51, - срывающимся голосом рассказал Иосиф Владимирович, то и дело отирая морщинистые щёки от сбегающих неровными струйками слёз. Сам он ещё в лесхозе получил черепно-мозговую травму.
Старики вот уже несколько лет ищут помощи от властей: сначала пишут в Москву, а Москва – в областное правительство, область передаёт дело в район, а район отписывает в Большую речку. «Вот такой круг. Смеются, миленькая моя, издеваются над народом», - усмехнулся Иосиф Владимирович. За плечами стариков больше 40 лет работы, к пенсии они смогли накопить 38 тысяч рублей «теми деньгами», но в тяжёлые 90-е сбережения пропали.
«Я даже не обижаюсь, мне жильё надо, чтобы мы жили по-человечески», - глянул в мои глаза старик и выдохнул: «Милая моя, ой, хоспади».
Чуть успокоившись, Иосиф Владимирович начал вспоминать, как жилось при советской власти: за счёт леспромхоза давали квартиру, место в детском саду, в школе. «Раньше-то люди добрее были, миленькая моя, делились, если чего не было, сейчас же ненавидят друг друга, убивают».
Лет 15 назад Яворские держали скот – «четыре телка прошлогодних, четыре нынешних», три коровы. А ещё поросята и куры. «Скот давно уже не держу, а картошка всё равно уродится – во!» - старик отмерил пальцами громадную картофелину.
- Территория у меня соток 20 всё вместе, всегда хватало. Удобряли землю, а мне один и говорит: «Ты много не удобряй, картошка будет невкусная, жидкая». Потом дядя Вася Бакаляр мне сказал: «Никому не верь, удобряй, удобряй и удобряй». Он в лагере сидел, потом вышел, кузнецом тут работал. Картошки у меня много сортов, голландская, така крупная, а есть красная, под килограмм весом. Как-то чучмеки у меня выкопали такую, говорят, увезём домой, покажем, - пустился в воспоминания Яворский.
В середине разговора дверь распахнулась, и в комнату вошли соцработник и дочь Иосифа Владимировича. Невысокая женщина по имени Ольга рассказала, что помогает старикам уже год, бегает и в магазин, и за лекарствами, а иногда и помыть полы надо. При ней мужчина чуть расправился и начал возмущённо: «У меня наград знаешь сколь? За пятилетки. Мы работали по 10-12 часов, платили хоть хорошо, по 500 рублей получали».
- Проводку провели за свой счёт, сам мастеров нанимал, ремонт сделали, побелили. А так-то всё гнилое, воды, канализации нет, батареи холодные, - присев напротив меня, сокрушалась Ольга. Сейчас старики живут в летней кухне, зимой Иосиф Владимирович обкидывает её снегом, чтобы не так промораживало.
- Жена в одёже спит, в обутках, и я тоже. Мы живём в нечеловеческих условиях, это позор! Никому мы не нужны. Кто ж знал, что к власти такие люди придут, - Иосиф Владимирович возвысил голос, но вдруг снова осел и прикрыл лицо морщинистой рукой.
ОНА
Мария Ивановна оделась потеплее, хотя в летнем домике жарила печка. На плечи она накинула платок, на голову повязала косынку, одна рука успокоилась на груди, вторая – чуть поддерживала подбородок, глаза спрятала за очками в толстой и кривой оправе. Перед собой положила листочек бумаги, где красивым, ныне редким, почерком были выведены какие-то слова и цифры.
- Мы ходатайствуем с двести девятого года, сейчас уже двести восемнадцатый. Мы обращались ко всем. Два года приезжал Лукин (Валерий Лукин, бывший омбудсмен – ред.), он сказал, что здесь невозможно жить. В ноябре 2016 года у нас была независимая комиссия, но поссовет (поселковый совет, сейчас администрация посёлка - ред.) не дал нам акта. Мы вызвали прораба компетентного, он объяснил, что этот дом не подлежит ремонту, потому что держится на штукатурке и обшивке, если его начнут ремонтировать, он весь развалится, - собранным голосом объяснила Мария Ивановна.
Сначала старикам сказали, что смета составлена на 300 тысяч рублей, потом – на 550 тысяч, обещали начать ремонт зимой, но дело не сдвинулось. «С ноября двести шестнадцатого года, ноябрь, декабрь, потом лето и до сейчас ничего нету», - старушка собрала трудовые пальцы в кулак.
- Эта гнилушка и гнилушка, но временно пожить-то можно. А там сделали ремонт. У меня два инфаркта, подумала: выносить из грязи будут, что ли? – просто сказала бабушка, глядя мне в глаза.
Кроме Валерия Лукина, приезжал к старикам депутат заксобрания Геннадий Истомин, периодически бывают журналисты, самые смелые – лазают в подполье и на крышу. Мария Ивановна покачала головой: «Не должны бросить». Денег старикам хватает, пенсия на двоих – 35 тысяч рублей. Правда, по 8-10 тысяч уходит на лекарства. От льготных старушка отмахнулась – мороки много.
Она достала большой пакет, в котором хранились бесчисленные коробочки с неизвестными нам медицинскими названиями, и стала перебирать их, приговаривая: «Это от давления, это от сердцебиения, вот эти самые дорогие, а вот без этих вообще жизни нет». Потом вдруг замерла, подняла голову и вздохнула: «Но охота пожить!»
Сходив на улицу, потом побыв в другой комнате, Иосиф Владимирович подсел и заявил, что пришло время пить чай. Тут же две Ольги засуетились, в мгновение на столе оказалась хлеб, колбаса, огромный торт из местной пекарни, помидоры да огурцы. «Оля, поставь стакан, чтобы утопленников туда положить», - заметила старушка, показывая на чайные пакетики.
Про детство Мария Ивановна говорить отказалась, только смущённо упомянула, что её вместе с двумя братьями забрали в детский дом, а потом жизнь пораскидала людей. «Не надо это вспоминать. В детдоме лучше было», - старушка отвернулась от меня, затихла, торопливо утирая намокшие от слёз глаза.
ГЛАВА БОЛЬШОЙ РЕЧКИ
Кабинет главы Большереченского муниципального образования просторный, светлый, дышится здесь легко. За широким столом сидит аккуратный Юрий Романович Витер. У него строго отутюженная рубашка, чёрный вельветовые брюки, на левой руке золотые часы. Перед ним несколько толстых папок с документами. По ним дом построен в 1958 году, в собственности - с 1994-го.
«Кого здесь только не было с этим Яворским», - устало вздыхает глава.
Всего, по его словам, в посёлке насчитывается 56 семей и одиночек, которые когда-то работали в лесхозе, нацпарке или зверосовхозе и получили квартиры. Ещё 34 ветерана тыла и Великой Отечественной войны нуждаются в улучшении жилищных условий. Выделить квартиры администрация не может, потому что муниципального жилья для переселения нет, более того, 96% домов находятся в собственности. «Я не имею права ни копейки из бюджета выделить», - разводит руками Витер.
Но при этом власти пытались помочь Яворским. В 2012 году лесхоз собственными силами отремонтировал дом стариков и построил на участке летнюю кухню. По словам главы, Яворский обратился в правительство области, а оно переадресовало вопрос уполномоченному. Лукин потребовал от властей Иркутского района составить смету на капремонт. А Витер пообещал, что сможет предоставить работников. Материалы планировалось попросить у лесхоза, в котором работал старик.
В 2016 году осмотрели дом, составили смету, по ней цена вопроса равнялась 399 тысячам рублей. По оценке комиссии, степень износа составляла 52%, состояние оценивалось как неудовлетворительное, а дальнейшая эксплуатация конструктивных элементов была возможна лишь после «значительного капитального ремонта». Когда на руках уже были смета и акт обследования, Яворский, как замечает глава, пошёл на попятную. Тут выяснилось, что ему нужна квартира в городе. Взамен потребовалось бы выставить на продажу участок в 18 соток и половину дома, принадлежащего Яворским. Но этот вариант тоже старика не устроил: он признался, что хотел переехать в город, а дом в Большой речке оставить как дачу.
«На этом закончилось всё, я честно говорю, все просто плюнули. И сбросили на мой уровень. Я сделаю всё, что от меня зависит, но мне нужны материалы», - замечает Витер.
По его мнению, решить вопрос можно легко: выделить 300 тысяч рублей, причём Витеру «вообще неинтересно откуда», закупить материал, привезти, складировать, глава организует членов местного ТОСа, после этого можно приступать к капитальному ремонту. Но в бюджетах этих денег не заложено. Конечно, может прийти «приказ» сверху – от губернатора или председателя правительства. «И то мне надо решение думы, чтобы изменить бюджет, с дороги эти деньги снять, с ремонта или ещё чего-нибудь», - подчёркивает Витер.
Но для одного Яворского делать, по мнению главы, нельзя, иначе придут другие нуждающиеся. Живут старики, как уверяет глава, хорошо, пенсия у них неплохая, есть относительно новая летняя кухня, к тому же владельцы второй половины дома не жалуются. В той же Большой речке живут одиночки, у которых никого из родственников нет. Вариант для таких только один – доживать.
- Всегда хотел быть проверяющим, знаете почему? Потому что проверяющий за всё волнуется, но ни за что не отвечает, - улыбается на прощание Юрий Витер.
ОДИНОЧКА
Перед нами дом на улице Мира, сюда нас отправил глава посёлка, чтобы «посмотреть, как бывает». Дом склонился в одну сторону, будто прилёг на бок отдохнуть после долгого трудового дня, вокруг него разношёрстный забор, собранный из всего, что было под рукой – длинные и короткие доски, кривые поленья, куски дверей, ржавые трубы. Двор не чищен от снега, здесь так тихо, что кажется, будто время остановилось. С соседнего участка вдруг вбегает ошарашенная собака, лает, но близко не подходит. Входная дверь в дом открыта, следом ещё одна. На стук никто не отвечает. Когда собираемся уже уйти, она вдруг приоткрывается, из-за неё выглядывает чёрная шапка, которая глухо говорит: «Заходи».
Сразу за дверью стоит маленький стол, покрытый закопчённой клеёнкой, на столе лежат сигареты и деньги, стоит тарелка с бычками. Опираясь на него нетвёрдой рукой, стоит невысокий мужичок в дублёнке, шапка надвинута на нос, круглых тёмных глаз почти не видно, говорит плохо, будто выплёвывает слова. Это Николай Завгородний, ему 70 лет. После пары вопросов он поворачивается и мелкими частыми шажками шоркает вглубь дома.
Комнаты здесь расположены по кругу. В первой после прихожей возле одной стены стоит диван, на нём лежат памперсы, у другой - незаправленная кровать, на стенах висят ковры, их хаотично окружают картины и плакаты. Вход в примыкающую комнату оформлен деревянной аркой. Здесь мало места, стоит диван и два обогревателя. На диване сидит хозяин и задумчиво курит сигарету. Дышать в доме нечем, жёсткий воздух можно резать на части, все предметы окутаны серо-жёлтой дымкой из пыли и дыма.
На кухне разруха, мебель не выправлена, посуда оставлена с засохшими остатками еды. Моё внимание привлекает роскошный деревянный буфет. Я не сдерживаюсь: «Какой красивый!»
- Что буфет, главное, - посуда, продукты, - выплёвывает мне в ответ старик.
Вырвать его из раздумий трудно. Удаётся лишь узнать, что раньше он работал в зверохозяйстве, соцработники к нему не ходят, единственная родственница – дочь – живёт в Иркутске и лишь изредка навещает отца.
Дым от сигареты и не думает рассеиваться, он медленно клубится, окутывает застывшее строгое лицо хозяина.
- Жалуетесь на что-то?
- Нет.
- Всё хорошо?
- Ахга, - бросает нам Завгородний и погружается в себя.
ПОСЛЕ ВСЕХ СЛОВ
Власти Иркутского района в феврале инициировали сбор средств на капитальный ремонт дома Яворских. Всего требуется 321 тысяча рублей. Как утверждается на сайте местного благотворительного фонда, деньги пойдут на замену пола и окон, утепление входной двери, частичное обновление кровли и устройство новых электросетей. Стариков этот сбор возмущает, но и без того дело идёт медленно – за 2,5 месяца удалось собрать чуть более 5 тысяч. Яворские вновь готовят документы для обращения к президенту.
В администрации Большой речки говорят, что сейчас вопрос о капремонте дома Яворских «всё на том же уровне»: денег нет, нового жилья - тоже. Не грозит переселение и Завгороднему, у которого до сих пор нет соцработника.
Упрямых Яворских не переубедить, после девяти лет просьб и отписок они не потеряли надежду получить за свои многолетние труды немного больше, чем то, что у них есть сейчас. Но этой надежде суждено напарываться на безликую и отстранённую власть, спускающую проблему на голову ироничного главы посёлка, которому, кроме физической силы, и предложить-то старикам нечего - на руках у него не верёвки, а почти что кандалы законодательства. А кончиться может всё таким же Николаем Завгородним, который ушёл от суетливого мира в окутанный сигаретным дымом и мыслями дом.