Легенды Малой Лисонии
В десятый год эпохи Ка-Бутто, запомнившейся лисонцам расцветом боевых и пассивных искусств, тайных супрематических орденов, духовно-оркестровых практик и прочих психических патологий, стопа неосмотрительного Ано-нээ – одного из сотни одаренных учеников школы некогда сильнейшего в Лисерии клана Ли-Си-Цу, прохрустела бамбуковой циновкой на пятнадцатую ночь месяца Хуэ-Маэ.
Юный послушник, не совладав с удушливостью густого дыма, вырывавшегося из ржавеющих курилен плотными столбами и скользкостью яблочных огрызков, устлавших своими червивыми трупами неровные плоскости ветшающих татами, принялся пошатываться из стороны в сторону и, подобно математическому маятнику, внутренним усилием тайной энергии Що-таакэ совершил равно-обратное начальному колебанию движение, застыв с выражением нескрываемого ужаса над остриженной головой Магистра Щиит-ро Даа-Шэ.
1. Безумный Щиит-ро
С момента основания школы Ли-Си на территории сёгуната Два-че близ крепости Фагго-ри, круг высших посвященных фаагэ (*почетный титул практиков боевых искусств Лисерии эпох Када-Та и Ка-Бутто) избрал для обозначения степеней духовной преемственности многосоставные и труднопроизносимые названия, поэтому после первых двухсот лет ее существования каждый из мастеров лично самоинициировался и самопоименовывался, ибо никто из членов секты не был способен прочесть, запомнить или воспроизвести древние священные титулы и ритуалы.
Так поступил и Даа-Шэ, назвавшись созвучно полученной в миру степени магистра филологии, семиотический пневматологии и танаталогического авантюризма. Будучи не в состоянии привести ни единого доказательства своей учености при попытке посторонних уточнить подробности обучения или справиться о наличии подтвердительных свитков, он неумело ограждал себя стеной ребусов и многословных тирад, намекая на давность и секретность произошедшего.
Другие источники сообщают, что Даа-Шэ не имел ничего общего с миром подлунных наук, но был ленивым свинопасом из болотного региона Ново-го Де-ро, не сумевшим реализоваться даже на столь невзыскательном поприще. Потомственный сэммин, Щиит-ро не мог смириться со своей участью и, теряя свиней, выдавал каждую такую утрату за ритуальное похищение скотины армией духов-прислужников легендарного Солнечного Лии-са.
«Небо запылало в моих глазах сотнями обжигающих искр, - падал в грязь перед разозленным хозяином Даа-Шэ, захлебываясь слезами, – и на огненной колеснице в сверкающих до-мару появился сам Солнечный Лии-са и вознес вашу свинью к облакам, обещая в награду за нее процветание и боевую славу вашему роду!».
Хозяин Щиит-ро славился добрым нравом и каждый раз заменял своему нерадивому прислужнику отсечение конечностей – меру, установленную сводом законов Рицуро-лисё, против воровства и потери слугами имущества, на сотню-другую ударов палкой или розгами. Говорят, Щиит-ро настолько заигрался со своим воображением, что терпеливый ремин отпустил его, даже не заставив отработать положенный выкуп. Убытки от Щиит-ро в миллиарды солнц превышали общую полезность раба в хозяйстве, а утробный страх перед наказанием за убийство избранника, удостоившегося лицезреть Солнечного Лии-су, не позволял поступить иным образом.
Необучаемый Даа-Шэ принялся скитаться по окрестностям, славя своего хозяина и рассказывая под самодельное ко-кю о личных встречах с Победоносным Повелителем Небесных Воинств, прося милостыню.
Дерзость бывшего свинопаса встревожила верующих лисонцев и уже через неделю после первой жалобы глава провинции Нууль-чэ самолично допрашивал осквернителя святыни, грозя скорейшей отправкой преступника на площадь для тамэсигири.
– О, величайший из даймё, позволь перед смертью принести жертву Солнечному Лии-се ради прославления тебя и провинции! – выкрикнул на третьи сутки из рва, плотно забитого осужденными, изможденный Щиит-ро, в попытке продвинуться вперед из рядов смертников. Бамбуковая палка, плотно сжимавшая его обгорелые немощные руки за спиной, резко вспружинила назад и откинула неуклюжую низкорослую фигуру бывшего свинопаса под ноги других приговоренных. Крупноносое, покрытое глубокими оспинами, мясисто-отталкивающее, всецело деревенское лицо Даа-шэ приземлилось в плавящую патоку нагретой грязи.
– Дайме слишком мудр, чтобы позволить бесправному рабу прилюдно реализовывать свои психоневрологические фантазии. Никто, кроме служителей Ли-Си не смеет обращаться к величайшему, слава ему на всех небесах, под- и преднебесьях, легендарному Солнечному Лии-се! Но дайме также добр, щедр и благоухает свежей истиной, а посему освобождает тебя от отправки на площадь, и…
Правитель, на мгновение погрузившись в неподдельное, но не менее высокомерное, чем вся его речь, замешательство, наконец-то изрек:
– Заменяет твою казнь на Стояние Журавлем перед ликом Всевеличайшего Солнечного Лии-са! Достойная смерть для презренного сэммина, выставляющего себя почитателем Предвечного и Всепобеждающего, Величайшего, Великого из Великих…, - чиновник принялся подпрыгивать на бамбуковом стульчике в такт каждому новому эпитету, пока не затрясся в процессе прославления настолько истово, что болезненный удар взлетающим копчиком о плотную циновку прервал его выступление, –… кх, Легендарного Лии-са!
Старый дайме подался вперед на руки ловивших его слуг, обратил голову к солнцу и блаженно засмеялся. Присутствующих раздавило понимание – отказ от поддержания благочестивой иронии добродушного дайме слишком рискован для жизни. Пугающее многоголосие хохотков разрывало толпу зевак, а заключенные во рве, забыв о своей незавидной участи, вторили ему с не меньшей искренностью. Выдавливающееся из глубины голодающих чресл судорожное ухахатывние спазматически ранило нервы и трепало иссохшие кишочки собравшихся разрядами колик. Смех превращался в пытку. Ко всеобщему успокоению, в совершенно непредсказуемую минуту правитель запретительно хлопнул в ладоши и установил неподвижную тишину над нестройными шеренгами загорелых бритых лбов .
Все это время – около получаса, если не больше, презренный Щиит-ро беззвучно пытался встать на ноги, только сильнее зарываясь в грязь, расталкивая хилыми неказистыми плечами сокамерников по рву. Лихорадка гортанного гоготания изрядно утомила правителя, заставив осушить походную яноми абрикосовой воды.
- Неблагодарный сэммин, как смеешь ты, свинопас, нежиться в грязи подобно своим потерянным подопечным, кряхтя, булькая, отказываясь прославлять великодушие мудрого дайме?
Толпа напряглась, убоявшись, что и это замечание принудят трактовать как сатирическое, а еще полчаса непрерывного хохота под палящим зноем выдержать удастся разве что самому зачинщику, презрительно выглядывающему на красные морды собравшихся из-под богато украшенного вышивками лисиц и журавлей паланкина.
