В октябре 1934 года в Райске появился судебный исполнитель Марчук. Еще бы: 29 тысяч злотых не внесли райчане в казну пилсудчиков.
Преисполненный сознанием важности порученного ему дела, чиновник переходил из хаты в хату и, не обращая внимания на плач женщин и детей, «отчуждал в пользу государства» политый потом и слезами жалкий крестьянский скарб.
В центре деревни Марчука встретили мужчины. Они молча и неторопливо двигались навстречу чиновнику, перегородив неширокую деревенскую улицу. Марчук заметался между хатами, пытаясь пройти вперед, но толпа людей постепенно и неумолимо оттесняла его к околице. Деваться незадачливому чиновнику было некуда, и он, зажав под мышкой свой саквояж, бросился вон из деревни, сопровождаемый свистом и насмешками. Отбежав на почтительное расстояние, Марчук обернулся, погрозил в сторону ревни кулаком и скрылся за поворотом дороги.
Через три дня судебные чиновники снова явились в Райск. Их было двое. С помощью полицейских они конфисковали подводу и двинулись по домам. Но и на этот раз крестьяне не позволили им бесчинствовать в своей деревне. Не помогло вмешательство поветового старосты и комиссара полиции. На все их обещания и угрозы крестьяне единодушно отвечали криками возмущения и протеста.
Прошла еще неделя. И снова тревожная весть: Райск окружен полицией, началась экзекуция. Члены нашей партийной организации собрались быстро.
— Нужно помочь райчанам,— сказал я.— Всем разойтись по соседним деревням. Подымаем народ.
Крестьяне собирались быстро. Из Праневич, Храбалов, Гатьков, Денисок, Плесок стекались к Райску люди. Вскоре подошли вооруженные кольями и вилами крестьяне из Гусаков, Стацевич и других деревень.
Полицейские нас встретили на дороге у церкви. С карабинами наперевес они выстроились поперек дороги с явным намерением дать нам бой и не пропустить в деревню. Однако их воинственный вид нас не испугал, и мы, не убавляя шага, приближались к деревне. В толпе кто-то крикнул: «Долой полицию!» Раздались крики «ура!». И на полицейских посыпался град камней.
— Ложись! —скомандовал комиссар полиции Черножинский.
Полицейские бросились на песок, сухо защелкали затворы. Мы остановились. Я вышел на несколько шагов вперед и громко закричал:
— Требуем убрать полицию из деревни. Освободите арестованных и возвратите конфискованное имущество!
— Приказываю всем разойтись! — раздался голос полицейского комиссара.
Полицейские вскочили на ноги, дали залп поверх наших голов и бросились со штыками наперевес на толпу. Мы отступили за церковь и стали забрасывать их камнями. Они снова залегли и открыли беспорядочный огонь. К счастью, пули никого не задевали. Укрывшись за стенами церкви, мы запасались камнями, готовясь к атаке. В это время с другой стороны деревни послышались возгласы «ура!».
Это приближались крестьяне из Плютич. Райск
был в наших руках, и полиции не оставалось ничего
другого, как поспешно отступить.
А ночью в мою хату ворвались полицейские, за-
ковали меня в кандалы и приступили к обыску. К ут-
ру на машине я и еще несколько товарищей были
доставлены в бельскую «дефу». Долго нас здесь не
держали. Избили, оформили протокол несостоявше-
гося допроса и — на вокзал.
В концлагере мы очутились около полуночи. На
столбах вокруг лагеря ярко горели электрические
лампочки. В глубине коридора из колючей проволо-
ки маячила фигура часового.
— Мне нужно к коменданту Греффнеру,— обратился начальник конвоя к часовому.
Через несколько минут явился вызванный по телефону какой-то полицейский и скомандовал:
— За мной!
И мы пошли. Комендант принял нас лежа в постели.
— Ну-ну,— промычал он, ознакомившись с содержанием пакета.— Доставьте их к дежурному.
Вышли из парка, пересекли шоссе, пробрались
через лабиринт из колючей проволоки и оказались
у первого корпуса, в котором жили полицейские.
Здесь же находилась и дежурка. Сняли оковы, обы-
скали, и уже один из лагерных охранников повел
меня во второй корпус, где находились заключенные.
Это здание также было огорожено забором из колю-
чей проволоки.
В центре камеры, куда меня завел полицейский,
стоял стол. Прислонившись головами к его ножкам,
лежали три человека в белых одеждах. Четвертая
ножка была свободной и, видимо, ожидала меня.
Устроившись поудобнее, я уже собирался было
уснуть, как вдруг услышал:
— Лежи, не двигайся! Будут бить, страшно бить. Но ты держись, не сдавайся!
Смысл этих слов в полной мере дошел до моего сознания утром, с первым полицейским свистком.
— Как ты стоишь, раззява?! — подскочил ко мне один из охранников и с размаху несколько раз ударил.
Свистки раздавались непрерывно, через короткие промежутки времени. И немедленно, вслед за ними, начиналось какое-то, на первый взгляд, непонятное, суматошное, нервное движение белевших в сером полумраке коридоров и камер человеческих теней. Зрелище было фантастическим и жутким. Как загипнотизированный, смотрел я на все происходившее вокруг меня.
Вдруг страшный удар обрушился на мою голову.
— Бегом! — закричал полицейский.
Я рванулся к дверям.
— Куда бежишь, гадюка?! Стой! Ложись! Встань! Бегом марш! — посыпались приказы, сопровождаемые ударами.
Я задыхался, струйки пота заливали глаза. Зацепился за что-то и покатился на цементный пол.
— Под стол! Быстро! — приказал Ситек (так звали моего первого истязателя).
Силы мои совершенно иссякли.
— Что, отдохнуть хочешь, да? Снимай сапоги! Быстрее! — И вновь запрыгала по моим плечам и спине палка.
— А ну, брюхом на стол! Ноги вверх! — закричал Ситек и в то же мгновенье изо всех сил шлепнул меня дубинкой по пяткам.
— За что попал в лагерь? Говори! — орал полицейский и бил по ногам.
— Ни за что! — зло крикнул ему в ответ.
— Слезай! На пятках, бегом марш!
Бежать на пятках я не могу и сваливаюсь на пол.
Ситек теперь уже бьет где попало. Вздрагиваю от ударов, но подняться нет сил.
Ситек уходит.
«Будут бить, страшно бить,— сквозь какой-то звон доносятся до меня участливые слова,— но ты держись, не сдавайся». Кто это говорил? Ах, да — это Фельдблюм, он из Варшавы, коммунист. И вдруг — свист и боль. Пытаюсь быстро встать, но ничего не получается.
— Смирно! — рычит полицейский (уже потом узнаю его фамилию — Марковский).— Бегом марш!
Я бросился к камере.
— Стой! Не туда, к... твоя мать! В склад, переодеваться!
Дорогу туда Марковский указывал мне дубинкой. Выбежал во двор.
— Лягушачьим шагом марш! — подал команду полицейский.
Я не знал, что это означает, и помчался вдоль проволочного заграждения подальше от этого зверя.
— Стой! Становись на четвереньки! Прыгай, как жаба!
Так я доскакал до склада. Здесь Марковский передал меня невысокому, коренастому полицейскому с сержантскими нашивками. Тот внимательно посмотрел на меня и приказал:
— Раздевайся!
«Опять бить»,— подумал я и начал медленно стаскивать с себя то, что осталось от моего верхнего платья.
— Быстрей, а то позову Марковского!
«Бить не будет»,— мелькнуло в сознании, и я начал быстрее сбрасывать с себя лоскутья одежды.
Полицейский выдал мне белую арестантскую форму, котелок, тряпки с номерами и деревянные колодки на ноги.
В голове стало немного проясняться. Значит, белые призраки, которых я увидел ночью и утром в блоке,— мои товарищи по несчастью. Вот теперь я такой же, как и они, человек без имени, без фамилии — просто узник.
— Арестованный,— обратился ко мне полицейский.
Наученный предыдущими полицейскими, я вытянулся и замер.
— Подпишите вот эту декларацию,— и протянул мне лист бумаги.
— Какую декларацию?
— Да ты не бойся, ничего страшного я тебе не сделаю,— елейным голоском говорит сержант.— Подпиши, что будешь вести себя спокойно, будешь ходить на молебны, что...
— Ясно,— перебиваю я его.— Не подпишу.
Возвращается Марковский.
Перед строем заключенных, куда втолкнул меня полицейский, прохаживался комендант концлагеря Греффнер.
— Кто тут из Райска? — кричал он.— А ну, выходи!
Но никто не двигался с места.
«Это, наверное, меня»,— подумал я и, не ожидая новой команды, решительно шагнул вперед.
— Так ты — коммунист? — брызгая слюной, зашипел на меня комендант.
— Да, коммунист!
От неожиданности Греффнер потерял на минуту дар речи. Лицо его налилось кровью, он беспокойно начал озираться по сторонам и наконец заметил Марковского.
— Пан Марковский!
— Слушаю, пан комендант!
— Запомните: бить его,— Греффнер ткнул в мою сторону перчаткой,— бить на каждом шагу. Смотрите, чтобы палка не сходила с его спины.
— Слушаюсь, пан комендант,— козырнул полицейский.
А я стоял перед строем своих товарищей и думал:
«Бейте, бейте, сволочи, но коммунистом я останусь»