...Когда началась война, Анна была беременна. Но, несмотря на это, вместе с мужем ушла в лес и вступила в отряд Шмырева. Батька Минай хотел освободить Анну от боевых заданий, однако она сама вызвалась ходить в разведку.
Скажу, что в больницу иду,
— убеждала она Шмырева.
Фрицы дурные, поверят...
И Шпаковская действительно несколько раз проникала в Сураж, высматривала расположение немецких частей и возвращалась в Щелбовский лес с ценными сведениями.
Она родила в лесной землянке сына в тот день, когда из разведки не вернулся муж, ушедший подрывать немецкий воинский эшелон.
Через несколько дней, сидя у костра, она кормила грудью ребенка. К ней подошел Шмырев:
Как самочувствие, товарищ Шпаковская?
Спасибо, Минай Филиппович: я уж из «декрета» вернулась.
Он улыбнулся ее шутке:
Ничего, Ефимовна, все придет снова: и отпуска, и курорты, и дома отдыха, и вся наша прежняя, хорошая жизнь... Только бы немца прогнать...
Шмырев уселся рядом, достал из костра уголек, закурил.
Большое дело поручает нам обком,
— сказал он, задумчиво глядя на огонь костра.
Надо начать восстанавливать советскую власть. Вот здесь, в немецком тылу. Помогать честным колхозникам, женам красноармейцев...
Анна сразу поняла, какое отношение лично к ней имели эти слова:
Пошлите на это дело меня!
Минай испытующе посмотрел на Анну:
А маленький?
Что ж маленький, Минай Филиппович? Он мне не помешает.
Хорошо,
— сказал Шмырев.
Назначаю тебя, товарищ Шпаковская, уполномоченным районного исполкома.
...Советская власть в немецком тылу! Действующие сельские Советы на территории оккупированной Витебщины!
Волны радио разносили эту весть по всему миру. С гордостью говорили об этом в Москве и Свердловске, в Архангельске и Владивостоке. Тайком, с волнением и надеждой передавали друг другу эту новость советские люди в захваченных районах. Об этой «сенсации» телеграфировали из Москвы корреспонденты ньюйоркских и чикагских газет. Гитлеровский «министр оккупированных территорий» Розенберг горько сетовал: «В результате 23-летнего господства большевиков население Белоруссии в такой мере заражено большевистским мировоззрением, что для местного самоуправления не имеется ни организационных, ни персональных условий...»
Глубокая преданность населения советской власти для захватчиков была страшнее, чем пули и мины. Печальные «недоразумения» происходили всякий раз с приказами генерала Фрица Гольвитцера, командира 53-го армейского корпуса, размещавшегося в Витебской области. Приказы, расклеенные по улицам Суража, обычно сохраняли свой девственный вид не дольше чем в течение дня. Ночью партизанская рука ставила на них штамп: «Явная немецкая ложь». И полицаи спешно соскребывали листки со стен...
От партизан бежали в панике назначенные немцами старшины волостей и старосты. Партизаны вешали предателей и закрывали от грабителей на крепкий замок колхозное добро.
Тайная, но всемогущая власть партизан была сильнее всех пыток гестапо.
В восьми сельсоветах Суражского района: в Пудотском, Запольском, Островском, Куринском, Ботническом, Пышняковском, Комаровском и Николаевском — весной 1942 года советская власть была уже явной. И олицетворением этой власти была крестьянская дочь из деревни Вальки партизанская разведчица Анна Ефимовна Шпаковская.
Она свободно разъезжала из деревни в деревню на крестьянской подводе. Женщины, увидев ее, радостно всплескивали руками:
Ефимовна! Родная! А нам сказали, что немцы о Сураже на вас воду возят!..
Авторитет подлинной власти стоял за каждым распоряжением Шлаковской.
Деревни создавали отряды самообороны. По всем дворам шел сбор теплых вещей для партизан и денег на танковую колонну.
Возле домов сельских Советов день и ночь дежурили вооруженные колхозники.
Сельсоветы проводили мобилизацию молодежи о армию. Через знаменитые «белорусские ворота» — прорванный уча сток фронта, который держал своими силами батьки Минай — уходили в советский тыл тысячи белорусских юношей.
Заработала почта. Сотни писем полетели на «Большую землю».
Разве Витебская область уже освобождена?
— с радостным недоумением спрашивали люди в советском тылу.
Нет еще. Но там хозяева — партизаны!
Восстановленные сельские Советы взяли на учет семьи военнослужащих, и жены красноармейцев стали получать пособия.
Однажды к Шпаковской пришли солдатские жены из деревни Пунищи. Рассказали о своей беде: немцы забрали всех лошадей и коров, не на чем пахать землю.
Мы дадим вам своих коней, партизанских. И пахать поможем.
Шпаковская с одобрения Шмырева выполнила свое обещание.
Жили даже не в землянках: в ямах, в воронках от снарядов. Шатались от недоедания. Счастливым считался тот, кто мог столочь в стуле немного «гущи» — ячменной крупы.
<...>
Дети! Ради них мы все вынесли, все преодолели. Вот Минай Филиппович... Вы знаете, что немцы сделали с его ребятами? Большое у него горе. Но если бы не он, не такие, как он... разве могли бы мы одолеть врага. Разве добились бы мы победы? Мы вырвали у смерти тысячи, миллионы, десятки миллионов детских жизней! А сейчас мы построим для них такую жизнь, какая и не снилась нашим отцам.
— Анна Ефимовна Шпаковская.