Из книги, что сейчас читаю, выпал лист отрывного календаря. Пожелтевший, с датой «1 ноября 1993». Двадцать пять лет назад кто-то его положил сюда, может быть даже я, но не помню, чтобы читал Мериме до сегодняшних дней.
Итак, первое ноября девяносто третьего. Понедельник. Мне пятнадцать лет, я учусь на втором курсе Энергетического техникума, куда пошел после того, как моя классная сказала, что ни за какие коврижки не допустит, чтобы я учился в десятом в ее прекрасной школе. Примерно через три месяца меня турнут и из техникума, но это отдельная история и я про нее уже писал.
Звенит будильник, который я совсем не помню, ни как выглядит, ни его звук. Шесть утра, мне к половине девятого нужно быть на другом конце нашего кишкаобразного города. Душ, завтрак, первая за день сигарета в коридоре, этим летом меня научил курить двоюродный брат. Он научил меня еще многому, чем, впрочем, тоже не похвастаешься.
Троллейбус битком с конечной, тогда весь городской транспорт был бесплатным, катайся не хочу. Едет очень медленно, но к первой паре я всегда успевал. Да, несколько раз просыпаюсь от удара пола по коленям, падал, засыпая стоя, была такая привычка. Поспать люблю и сейчас. И встаю тоже в шесть.
На первой паре обычно только две трети группы, очень болезненно вставать в пятнадцать лет так рано, ведь ты всю ночь где-то на квартире или в подъезде с гитарой, пивом, девчонками. На большой перемене – столовая с двойными порциями, у папы одного студиозисов был очень крутой принтер на работе и маломальское владение программным обеспечением, которое позволяло нам там делать специальные диетические талоны сразу вместе с печатью и подписью завуча.
Физра, литра и подобные предметы проходили мимо нас, мы могли всей группой забуриться в актовый зал и просто там валяться на сцене, болтая и строя планы на ближайшие выходные или на поездку в Октябрьский на соревнования среди техникумов энергетической промышленности. Откуда нас тоже через три дня вытурят полным составом, сорок человек, за недостойного российского студента поведение.
Путь домой. Опять троллейбус, опять падать на колени, засыпая, полтора часа выдержать стоя в бесконечно шевелящейся давке нелегко. На торговом центре «Башкирия» выскакиваешь, забегаешь в турецкую пекарню, берёшь горячий, из печки, длинный тонкий батон, мама попросила купить домой. Тогда у нас много было турецкого – пекарни, автобусы, телевидение, лицеи. Ничего не прижилось.
Батон так вкусно пахнет, что ты сразу отламываешь корочку, и пока жуешь, идешь прогуляться по торговому центру, тогда они были редкостью. На любом из трех входов стоят местные, шакалят деньги с залетных, но ты так вымотался за день, что взгляд тяжелый, походка вразвалочку, шапка набекрень. Ни разу не подошли, может чувствовали, что могу батоном втащить или учебниками в пакете, помните, было время, когда модно было ходить с пакетами?
До дома доезжает небольшой огрызок батона, мама все равно купила хлеб, знала, что так получится, всегда так получается. Немного уроков, я почти все успевал сделать на парах, одеться потеплее и во двор или на школьный, сидеть на мокрых от дождя турниках и опять болтать обо всем на свете, передавая друг другу сигареты, которые курились на двоих или на троих.
Первый час ночи. Пора спать. Дома скидываешь грязные ботинки, не развязывая шнурков, и валишься, полураздевшись, в кровать, проваливаясь в темные стремительные сны, которые никогда не запоминаешь, может мозг просто предохраняет тебя от ненужных переживаний.
Такой мой был понедельник, первого ноября девяносто третьего. Или не такой. Уже не важно, на самом деле, я, как и вы, не помню большую часть собственной жизни, как будто ценность ее равна нулю, ценность тех дней. Может и так. Все, что еще хочет мне сказать маленький лист отрывного календаря, выживший благодаря плотно сжатым страницам — восход солнца был в семь тридцать семь, заход в шестнадцать пятьдесят, долгота дня получается девять часов тринадцать минут. Не буду спорить, наверняка так и было.