Мысль рассказать о бывших малолетних узниках фашистских концлагерей зародилась много лет назад, когда наша страна и многие страны мира праздновали 60-летие Великой Победы над фашистской Германией. В эти праздничные дни прошло множество встреч с бывшими участниками боев и тружениками тыла, но за всеми этими праздничными мероприятиями и чествованиями ветеранов, как-то незаметными остались те, кто не по своей воле оказался на временно оккупированной территории, был угнан в Германию в трудовую армию, или прошел все ужасы фашистских застенков и остался жив.
Оказалось, что не только в нашем небольшом провинциальном городке, где, кажется, что все обо всем и обо всех знают, но и на огромной территории России подростки и взрослые люди практически ничего не ведают об одной из страшнейших страничек истории нашего государства. В течение многих лет это было «белым пятном», да и сама историческая память о Второй Мировой войне, о преступлениях нацистов с каждым новым поколением отодвигается все дальше и дальше, заслоняется более близкими и, казалось бы, более важными и значимыми событиями.
А сегодня я хочу рассказать непростую историю семьи Сапожник. Бывает же такое: собран и обработан материал, написаны десятки страниц текста, все вроде бы уже сложилось в полную и красивую картинку, но... достаточно одного звонка или одной встречи, чтобы все, что уже было сделано, одним махом отодвинулось на задний план. Так получилось и у нас.
Звонок от знакомого человека перевернул всю сделанную нами работу с ног на голову. Идя на встречу, если честно, мы даже понятия не имели, что нас ждет. По телефону было сказано, что в семье Сапожник уже много лет хранятся письма и если есть желание, то можно подойти и посмотреть. То, что мы увидели и узнали, первоначально на несколько минут ввело нас в шок. Из хрупкой, пожелтевшей газетной бумаги на свет были извлечены письма из оккупированной фашистами Польши, датированные 1939 - 41 годами.
Как, каким образом такие ценные документы оказались в Юрге?! Что написано на этих хрупких и пожелтевших листочках? Кто эти люди, посылавшие в предвоенный Советский Союз из пылающей Польши весточки своим родным, друзьям и близким? Что с ними стало, как сложилась их жизнь? На эти и другие вопросы мы попытались ответить, а как у нас это получилось, судить вам.
Свой рассказ я поведу от имени Сапожник Исаака Шмуловича. В городе эта замечательная семья широко известна и поэтому юргинцам было не безынтересно открыть еще одну страничку книги по имени Жизнь.
Я, Сапожник Исаак Шмулович, хочу рассказать об отдельных эпизодах из непростой жизни моих родителей, их братьев и сестер. Надеюсь, что таким образом продлится Память о них, и не исчезнет она с моим уходом, и останется в памяти людей, прочитавших эти записи. Заранее хочу сказать, что, к большому сожалению, мама и папа мало говорили с нами (имею в виду себя и мою сестру) об их молодых годах, о семьях, где они родились и росли. Поэтому все, что я постараюсь здесь рассказать, будет носить отрывочный характер. Но думаю, что даже отдельные факты из их жизни дадут представление об их устремлениях и мечтах о новой жизни, о том непростом времени, где было много хорошего и плохого, радостей и горестей, как, впрочем, и в жизни любого поколения.
Итак, мои родители родились в Польше.
На этой фотографии, которая была сделана в 1939 году в городе Лодзь, они стоят в центре, на стульчике сидит бабушка Идесс, справа от нее стоит Цирл, старшая мамина сестра рядом с ней Шимек – брат, в центре как я уже говорил, мои будущие родители и Мотя, муж Цирл. Это последняя фотография, сделанная перед захватом Польши фашистскими войсками. Что случилось потом с каждым, я расскажу чуть позже, а сейчас я хочу вернуться к родителям. Папа, Сапожник Шмуль Иехелевич, родился в 1915 году в Бельцк-Подляцком (какое-то время этот город принадлежал Западной Украине).
В семье папы было еще два брата, а вот о родителях папы я ничего, к сожалению не знаю. Мама, Вайнгартен Хая-Сура Ицковна родилась в 1913 году в Польше.
О ее семье я знаю чуть больше и поэтому могу рассказать о ней. Отец мамы был ткачом-частником. Дома у них стоял старый ткацкий станок, и мой дед занимался изготовлением ткани. Бабка, ее звали Идесс, воспитывала детей, которых по сегодняшним временам было немало. Кроме мамы было еще три сестры - Цирл, Стефа и Франя, и брат Шимек.
Папа учился в польской школе, неплохо закончил 7 классов. После окончания школы пошел работать в типографию города Лодзь, наборщиком. Вступил в еврейскую Коммунистическую партию Бунда. Этот выбор сыграл огромную роль в его судьбе, а также его брата Зельмана и моей мамы.
В сентябре 1939 года мой отец, как и все солдаты Польской Армии, был на передовой, участвовал в первых тяжелейших боях против фашистских захватчиков. Как известно, Польская Армия в ходе этих боев потерпела сокрушительное поражение и была почти полностью уничтожена. Многие солдаты были убиты или попали в плен, кому удалось вырваться из этого огненного котла, тот в одиночку добирался до дома. В число таких одиночек попал и мой папа. Он был легко ранен и решил пробираться в Лодзь, к семье, чтобы там найти мою маму. Они уже к этому времени были знакомы.
Смешаться с гражданским населением было непросто, т.к. по обычаям того времени, солдаты Польской Армии, были острижены наголо и выделялись в толпе. На этой фотографии как раз мой папа снят в форме солдата Польской армии. Он благополучно добрался до дома и встретился с мамой. По рассказам моих родителей, нацисты очень часто проводили обыски и облавы. Во время этих карательных операций отца прятали под пышную перину на кровати, что не раз спасало ему жизнь.
В первые месяцы оккупации фашисты не особо притесняли евреев и поэтому они более-менее свободно передвигались по улицам, не зная о том, какая судьба их ждет в дальнейшем. Не избежала облав и моя мама. Она была схвачена на улице, и как многих других горожан, среди которых были и евреи, и поляки, ее отправили мыть окна в какое-то учреждение. Что должно было с ними произойти дальше, можно догадаться. Но судьба была благосклонна к маме. Неожиданно к ней подошел пожилой немец и, стараясь не привлекать внимания окружающих, вывел маму из здания на улицу и отпустил ее на все четыре стороны. Это и спасло ее от гибели.
Как я говорил выше, мои родители придерживались левых взглядов, хотя мама и не вступила ни в какую партию, и поэтому желание перебраться в Советский Союз было у них велико. К ним присоединились младший брат мамы Шимон и средний брат отца - Зельман. Вчетвером они решили перебраться в СССР. Просился с ними и младший брат отца - Янек, но ему было только 14 лет, и поэтому взрослые решили, что для подростка путь в Советский Союз будет очень тяжел, и он остался в Польше. Впоследствии все об этом горько пожалели. Янека схватили фашисты, т.к. он был евреем, и чуть позже сожгли в печах одного из концлагерей.
Мои родители более - менее благополучно добрались до границы с Советским Союзом. С ними были и мои дяди - Шимон и Зельман. Таких беженцев было достаточно много, и поэтому они наняли проводника, предварительно заплатив ему за нелегальный переход через границу. Им очень повезло. Начальник заставы, на территорию которой перешли ночью мои родные, оказался очень порядочным человеком. Он не обвинил их в шпионаже в пользу фашистской Германии, как в то время было достаточно часто с беженцами с той стороны, а это грозило либо расстрелом, либо СИБлагом, что и случилось с людьми, с которыми я познакомился в 1996 году. В настоящее время эти люди проживают в Австралии, в Мельбурне. Они точно так же, как и мои родители, нелегально перешли границу Польши с Советским Союзом. Но они были менее удачливы и были отправлены в один из сибирских СИБлагов. Освободили их только в 1956 году. А моих родных отправили в лагерь для перемещенных лиц. Пробыв определенное время в этом лагере, и, получив документы, они стали полноправными гражданами советского Союза. В стране они нашли то, на что они рассчитывали: защиту и приют.
Судьбы родных, оставшихся в Польше - трагичны. Про Янека я уже писал. Стефа и Цирл попали в Освенцим. Стефу освободили американцы. Она вышла замуж за французского еврея, и до 1948 года они жили во Франции, а затем эмигрировали в Австралию, где прожили долгую и счастливую жизнь. Вырастили детей. Один из них - профессор медицины. Второй тоже отменный доктор.
Цирл не дожила в Освенциме до освобождения 2 недели. Ее сожгли в печах лагеря. Была у мамы еще одна сестра - Франя. Со слов друзей и знакомых, кто выжил, она попала в Варшавское гетто и погибла там во время восстания.
Мои бабушка и дедушка со стороны мамы были отправлены фашистами в гетто города Лодзь, где погибли от голода. О судьбе родителей моего отца мне ничего не известно.
Вернемся к моим родным, обосновавшимся в Советском Союзе. Пути моих родителей и дядей разошлись. Из лагеря для перемещенных лиц, мама и папа завербовались в город Молотов, сейчас это город Пермь. Брат мамы Шимон оказался в городе Березовском под Пермью. Его направили работать автослесарем в гараж, а Зельман попал в город Зеленодольск Татарской ССР и во время Великой Отечественной войны был призван в Красную Армию, воевал.
Родители постепенно обживались на новом месте, осваивали русский язык, они знали польский, и это помогло им быстрее научиться говорить. Родители жили в общежитии, у них появилось много друзей. По воспоминаниям родителей, это был один из счастливейших годов в их жизни.
Мама устроилась работать нянечкой в детский сад, а папу взяли на завод Министерства обороны. К началу войны он работал разметчиком в цехе мехобработки. Профессия это рабочая, но одновременно требует глубоких знаний в области геометрии, тригонометрии и азов технологии. Отец в совершенстве овладел этой профессией, что сыграло важную роль в его дальнейшей судьбе.
Время шло и казалось, что самое страшное уже далеко позади. Большой город, в выходные дни прогулки на пароходе по Каме и за город, новые друзья... Мечты о новой, другой жизни, о которой они мечтали в Польше, сбывались. На новой Родине, приютившей их, все были полны оптимизма и считали, что, если придется воевать, то только на чужой территории и малой кровью. Но в теплый день 22 июня 1941 года началось крушение всех оптимистических надежд и предсказаний.
С каждым днем фашистская армия все дальше продвигалась в глубь страны, все более критическим становилось положение ив Красной Армии, и в тылу. Жить становилось все тяжелее, в Молотове начался голод. Конечно, это не блокадный Ленинград, но по рассказам отца, люди умирали, причем, наиболее здоровые и сильные мужчины, которые тяжелее переносили голод.
Отец продолжал работать на оборонном заводе, где изготовляли различные артиллеристские системы для армии. Маму тоже мобилизовали в «трудбат» - трудовые батальоны. Сначала она работала поварихой и официанткой на одном из военных аэродромов под Молотовым, а затем была направлена для обслуживания, экзотической для нашего времени профессии, плотогонов.
В те годы лес, в основном, переправляли по водным артериям нашей страны, сооружая огромные плоты, которыми управляла бригада мужчин. Мама в такой бригаде была поварихой. Плоты сооружали на Каме, а потом сплавлялись по Волге до самой Астрахани. Естественно это было долгое путешествие, полное неожиданностей и опасностей. Волга хотя и не море, но река большая и в ветреную плохую погоду она превращалась в ревущую и бурную массу воды. И тогда связанные бревна начинали раскачиваться, подпрыгивать, а иногда даже выворачиваться из-под ног. В один из таких бурных дней мама оказалась в воде. Но на ее счастье рядом оказался один из плотогонов и успел выдернуть ее из воды.
Проплывали они и мимо обороняющегося Сталинграда. Город был сильно разрушен и задымлен. Дым от многочисленных пожаров стлался над городом и над рекой. И еще один случай врезался в ее память. Проплыв Сталинград, они пристали к пологому песчаному берегу. Чтобы немного передохнуть от качки. Место было пустынное, стоял теплый солнечный день. Выйдя на берег, кто-то и наткнулся на суровые будни войны. Недалеко отводы валялся полу сгоревший сбитый немецкий истребитель, а рядом, на песке, лежал пилот, выброшенный из кабины после удара о землю. Смерть уже коснулась его лица, по которому ползали мухи.
Этот случай оставил тяжелый след в душе, раз остался в памяти мамы на всю жизнь, и многие годы спустя она поделилась со мной воспоминаниями об этом.
Время шло и к лету 1943 года, далеко от Молотова, на маленькой сибирской станции Юрга был построен и начал выпускать продукцию для фронта новый завод
Как видите, все они датированы 1939 - 1941 годами. В первое время фашисты, пока не напали на Советский Союз, разрешали вести переписку с родственниками и получать от них посылки.
Обратите внимание, что на лицевой стороне открытки стоит Гербовая печать фашистской Германии со свастикой.
Эта печать здесь хорошо видна. Все письма написаны на польском и немецком языках. Их более 50-ти штук. Долгое время к ним никто не прикасался. И вот настало время прочитать, что там написано.
Все они датированы 1939 - 1941 годами. В первое время фашисты, пока не напали на Советский Союз, разрешали вести переписку с родственниками и получать от них посылки. На всех посланиях стоит Гербовая печать фашистской Германии со свастикой. Эти печати до сих пор хорошо видны. Все письма написаны на польском и немецком языках. Их более 50-ти штук. Долгое время к ним никто не прикасался. И вот настало время прочитать, что там написано. С помощью учителей немецкого языка мы приоткрыли тайну этих писем.
Первое письмо, датированное 30 сентября 1940 года, резко отличается от остальных. Причину столь разительного различия я могу прокомментировать следующим образом: вероятнее всего, это письмо было переписано органами Госбезопасности Советского Союза. В подтверждении этой версии говорит тот факт, что написано оно четким, правильным подчерком. Сам по себе напрашивается вопрос: в каких же условиях это было написано, грамотно, без единой помарки, на краю пропасти, о повседневной жизни простой еврейской семьи за колючей проволокой в одном из многочисленных гетто?! Во-вторых, на всех последующих письмах всего два штемпеля: дата отправки и дата прибытия письма. На этом же письме целых четыре, причем, два из штемпелей - московские. Мне было интересно: сколько дней шло письмо из Польши в Советский Союз? Оказалось, что в среднем по 14-16 дней. Это же письмо добиралось из Германии до Молотова более 2 месяцев. Из первых строчек письма видно, что оно отправлено 30.09.40г., на лицевой стороне открытки мы видим штемпель Московского почтамта от 28.10.40г., кстати, это единственное письмо с такой меткой. А в Молотов оно попадает, судя по сохранившимся цифрам на штемпеле, в ноябре месяце 40 года. Что ж такого было написано в этом письме, что потребовалось его переписать? К сожалению, об этом мы уже не узнаем никогда.
Все письма содержат приветы родственникам, проживающим в Советском Союзе, здесь же – описание повседневной жизни в оккупированной фашистами Польше, об изменениях, происходящих ежедневно, о том, что пока живы, о друзьях и их семьях, грусть от расставания и надежда на скорую встречу. И, конечно же, вопросы к родным, как им живется на новой родине? как складываются взаимоотношения с людьми, окружающими их? нет ли проблем со здоровьем и питанием, и вообще что они чувствуют вдалеке от родных и близких людей.
История не знает сослагательного наклонения, и она не может рассматриваться лишь сквозь гибель и страдания миллионов людей. Не зря говорят: дни жизни не те, что прошли, а те, что запомнились.
История семьи Сапожник - лишь одна прочитанная страничка из миллиона закрытых и забытых судеб. А сколько еще таких «белых пятен» в нашем историческом прошлом – неизвестно пока еще никому.