Тележка нещадно скрипела, выписывая колесами лихие фигуры и жестко подпрыгивала на торчащих из тропинки корешках. Сидящая в ней девочка лет шести довольно пищала, не замолкая ни на секунду. Крепко прижимая к себе тонкими ручками огромный полотняный мешок, она рассказывала везущему ее деду о солнце, о лете, о гадком соседском Вовке, что кидает в нее песком…
А тот шел неспешно, улыбаясь в мохнатую бороду своим мыслям и совершенно не обращая внимания на внучку. У него тоже было все хорошо, особенно теперь, после встречи со стародавним другом, угостившим домашней наливкой. Работающий сторожем в колхозном саду, Никифорович был человеком не только хорошим, но и полезным. Вот и сейчас, икая и посмеиваясь, он взгромоздил на шаткую тележку мешок общественного добра и, помахав на прощание выцветшим картузом, скрылся в сторожке. Яблоки ранние, совсем зеленые, но бесплатному кто не рад? Завтра с внучкой отправит, а городские и такое съедят. Опасно раскачиваясь, дед брел сквозь перелесок. Глаза закрывались сами собой, он едва не падал, но продолжал двигаться.
Уж неизвестно, где и как, но внучка выпала. Может, это случилось, когда он шел вдоль глубокого, заросшего дикой травой и кустами оврага. Или над прудом. Или в любом другом месте, но тогда бы она непременно пришла сама, не маленькая, семь лет уж, через две недели в школу. Не сразу сообразивший, что за спиной стало подозрительно тихо, дед спокойно дошел до дома. Решив накормить внучку, долго звал ее, а потом бросился на поиски. Облазив овраг, прочесав лесок и избороздив пруд из края в край, он вернулся домой. Хмель выветрился быстро, а сейчас в груди ворочался страх. Как же быть? Бабка должна прийти с минуты на минуту, в городе ждут, за машину уплочено…
А, была не была! С силой хлопнув себя по костлявым коленкам, дед принялся за дело. Осторожно развязав собранный еще вчера и стянутый для верности веревкой чемодан, он вынул из него платье и панамку. Напяливши все это на мешок с яблоками, он усадил его рядом на диван и ухватил с полки книгу. Пришедшая со смены бабка удивилась, завидев такое, на ее памяти дед все больше предпочитал газеты, а сейчас увлеченно читал с притихшей внучкой букварь. Она умиленно покачала головой и ушла убирать за скотиной. В заботах пролетел остаток вечера. Второй раз она удивилась, когда старый вызвался уложить внучку, но уступила, придя только поцеловать ту на ночь. Свет уже потушили, бабка в сумерках склонилась над внучкой, коснувшись той губами. Кожа девочки показалась удивительно сухой и жесткой, не приболела ли? А еще сильно пахло яблоками. Перекрестив внучку, она вышла, задернув шторку.
Машина до города пришла в три часа ночи. Дед не стал будить бабку, ей еще час спать, и лично посадил внучку в кабину. Предупредил только, что девочка молчаливая, боится всего, так что не стоит приставать с расспросами. Когда огни растворились в начинающем светлеть воздухе, он вздохнул с облегчением и побрел в дом.
Дочка позвонила через день. Придя на переговорный пункт, дед долго выслушивал претензии, летящие из визгливой трубки, а потом спокойно и коротко объяснил: «Это все от свежего воздуха. В порядке внучка. Точка». Оборвав связь, он быстрым шагом удалился, а его дочь по ту сторону провода еще долго безмолвно открывала рот, удивленно моргая. Придя домой, она села напротив мешка и замерла, не сводя с него глаз. Потом резко встала и, улыбнувшись, предложила: «Хочешь мороженое?»
С тех пор у них так и пошло, девочка все больше дома сидит, а мать, когда не на работе, все разговорить ее пытается. Сперва трудно было, а потом дело наладилось. Сначала «ма» да «уа», а к сентябрю нормально говорить начала. На утреннике она самая нарядная была, пусть все видят, что девочка пусть и некрасивая, но любят ее. Да и дома мать постоянно ее убеждала, что дочь у нее самая лучшая, подарки дорогие делала, копила год, но достала первый цветной телевизор, чтобы девочка могла мультики смотреть.
Только в школе у нее не заладилось, детей ведь не убедишь, не упросишь. Девочка к ним по-хорошему, с дружбой, с конфетами, а те ни в какую. Переживала она, конечно. Так переживала, что у нее мешковина там, где должно быть сердце, лопнула. Как только дети увидели торчащие наружу гладкие яркие яблоки, переменились в лицах. Каждый стал в друзья рваться, яблочко выпрашивать, а она не каждого пускала. Правда, друзья из них были так себе. Съев яблоко, они клали обратно огрызок и убегали, хохоча, оставляя девочку в одиночестве. К десятому классу ей это надоело. Когда матери не было дома, она вырезала из своего пионерского галстука и пришила заплатку, закрыв насовсем то, что было у нее внутри. Да только поздно.
Поступив в техникум, девочка решила, что ей теперь друзья ни к чему. А решив так, стала всем строить козни, шептаться за спиной и писать докладные. Что-то изменилось в девочке, а окружающие прозорливо замечали: «гнилая она». Несколько человек выгнали, директор был вынужден уйти сам, и всему виной была она. Вернувшись домой на каникулы, она радостно рассказала матери о своих успехах, но та посмотрела на нее с болью: «не такой я тебя воспитывала, не такой». Замерев перед телевизором, она сидела, не скрывая слез, и больше уже не разговаривала с дочерью. А та уехала, громко хлопнув дверью и украв пятьдесят рублей.
Приехав на учебу, девочка с головой окунулась было в водоворот интриг и подлости, но и тут все оказалось непросто. Ученые сами, студенты все рассказали про нее первокурсникам, и девочка обнаружила себя заключенной в плотный пузырь пренебрежения. Шли дни, за ними недели, она оставалась одна наедине со своими мыслями. Никому не нужная, вспоминала, где и когда она повернула не туда. Вывод напрашивался сам: во всех ее бедах виноват дед!
Побросав в чемодан все свои нехитрые пожитки, она помчалась в деревню. Старики знают, что случилось с ней в детстве, они смогут, они должны помочь! И вот уже она стоит у знакомой калитки, но та заперта, и отвечают ей уже совсем другие, незнакомые люди… Голова пошла кругом, девочка вспомнила, что приходила телеграмма от матери, вот она держит ее в руках… И? И с безразличием кидает на пол, моментально забыв о ней.
Теперь уже никто не сможет помочь, ничего не расскажет… Перед глазами поплыли высокие кроны, в уши ворвались страшный скрип разбитых колес и счастливый писк… Ее писк? Или чей-то еще? Все ответы в том лесу, поняла она. Надломленная после печальных вестей, сейчас воспряла и, бросив ненужный больше чемодан, кинулась к лесу.
В том лесу было полно всего: тепла, лета, тайн, не было только ответов. Девочка бродила там до глубокой ночи, ослепнув от слез и изорвав одежду о кусты. Выйдя на залитую бледным лунным молоком поляну, она упала на колени. Ощупывая подранную одежду, нащупала старую потрепанную заплатку на груди. Та давно уже выцвела и истончилась, но продолжала держаться. «Я знаю, что делать» – подумала девочка. «Я давно умерла внутри, но смогу еще принести добро». Вцепившись крепкими ногтями в края материи, она рванула что было сил. Из открывшейся раны веером брызнули твердые блестящие семечки, некоторые из них уже проклюнулись. Они разлетелись, усеяв поляну, а девочка с последним всхлипом повалилась в траву.
Наутро прямо посреди поляны высилась крепкая здоровая яблоня. Ее ветви низко подгибались под весом ярко сияющих крупных яблок.
А где-то в деревне дед подрагивающими в нетерпении руками сажал внучку в разбитую визгливую тележку.
