Что амурные романы Саддама Хусейна и критические труды о кинематография Ким Чен Ира могут поведать о авторитаризме.
Труд Бытия наступает с основательного утверждения — когда Творец что-то сообщает, это случается: «И сообщил Господь: да будет свет. И стал свет». Мы, тленные, может быть, не постоянно точны своему слову, однако в данном и выражается отличие божественного — в безусловном отсутствии зазора между словом и делом.
Авторитарные лидеры давным-давно стремились к такому богоподобному слиянию. Тиран не занимается прецедентами и суждениями, скорее он имеет дело с грубой силой, вследствие которой его слово стает законом, а любое утверждение реализуется в конкретном действии, не отяжеленном нечем, помимо его власти. Это заключено в самом термине: диктатор — тот, кто именно диктует, кому необходимо просто сказать, Для того чтобы поменять ситуацию, настолько сильна взаимосвязанность между его высказыванием и действием.
Данная стремление выражена и в фразе «Слово — самый божественный подарок, что Бог подарил человеку». Она взята не с Библии или Корана, а с книги, которую можно посмотреть в каждой мечети, библиотеке и государственном здании Туркменистана — «Рухнаме». «Рухнама» написана Сапармуратом Туркменбаши, диктатором, который правил государством с 1985 вплоть до своей кончины в 2006 г.. Она принадлежит к числу самых странных писательских произведений: первоначально труд создавалась из-за потребности собрать старые фольклорные традиции Туркменистана, Для того чтобы вновь утвердить идентичность страны на закате Советского Союза, однако в результате стала удивительным проявлением эго и иллюзий ее творца.
Формируя тщательнейшим образом проработанный культ личности, Туркменбаши запретил в стране золотые зубы, напевание под фонограмму, балет, оперу, цирк и курение. Он переназвал январь в свою честь и назвал хлеб именем мамы. Сентябрь он назвал как собственную великую книгу, объявив, что любой, кто прочтет ее от начала до самого конца три раза, гарантированно попадет в рай.
Встреча с «Рухнамой» вдохновила корреспондента Даниэла Кальдера на исследование других творений авторитарной литературы. Так возникла книга «Адская библиотека: о теранах, написанных ими книгах и иных бедах грамотности». Изучая писательское наследие тоталитарных лидеров, от Ленина вплоть до Ким Чен Ира, Кальдер задается проблемой, почему так много диктаторов балуются литературой. Наравне с единственным в собственном роде «шедевром» Туркменбаши, Кальдер оценивает непростые для осознания труды Ленина, афоризмы председателя Мао и амурные романы Саддама Хусейна, которые экс-президент Ирака писал и торопился опубликовать даже тогда, когда в 2003 г. вооруженные силы США вломились в его государство.
Корреспондент обнаружил интересный противоречие: невзирая на то, что многие из данных книг в одинаковой мере плохо написаны, они стали бестселлерами. Безусловно, не из-за известности либо качества, а в силу того что, написаны диктаторами и навязаны общественности репрессивным режимом. Как правило подобные работы Необыкновенно масштабны (мемуары Энвера Ходжи состоят из 30 томов) и/или чрезвычайно сложны для понимания, однако когда вы правите железной рукою, кто посмеет вас редактировать? Все данные книги объединяет одно — желание к образцовому союзу слова и дела, написанной страницы и реального мира. Как заявлял персонаж в книге американского писателя Дона Делилло «Мао II», «культ Мао был культом книги». Разрешено ли быть диктатором без святых текстов, без важного документа, подтверждающего, что ваше слово — закон?
Хоть многие творения диктаторов нечитабельны, приключается так, что они потрясают разнообразием в проявлении качества. Для каждой эстетической катастрофы внезапно находится собственный дизайнер. Возьми Муссолини. Кальдер замечает, что его мысли и рассуждения очень не оригинальны, «однако наслаждение Муссолини стилем заразительно». «Там есть и восторг от игры с оскорблениями, и наслаждение от издевок, и удовольствие от богохульства», сообщает автор. Вначале он смеется над«достаточно невыносимым каноном» Мао, однако на дальнейшей странице все же допускает, что председатель был «мастером лозунгов», искусно отбирающим китайские иероглифы, которые резонировали с наиболее фундаментальными смыслами. Подобным способом через его жесткую пропаганду Зачастую можно разглядеть другой голос, «лиричный, заполненный мощью, верой и огнем убеждений».
Многочисленные диктаторы в истоке своей жизни устремлялись писать: данное первичный позыв, предыдущий политике либо деспотизму. Как оказалось, есть 2 типа диктаторов-писателей: одни применяли собственные работы с целью восхождения по лестнице власти, другие начинали опубликовываться, когда уже были на верхушке, и у них существовала зависимая аудитория. Так, у Мао, Муссолини, Ленина и Гитлера в различной степени существовала тема для критических высказываний в томах, иногда достаточно гневных. О этом говорит тот эпизод, что книги помогли им продвинуть собственные мысли и становиться более известными. В собственную очередность, Саддам Хусейн, Ким Чен Ир и прочие, принявшиеся сочинять после прихода к власти, были всего-навсего дилетантами в мире литературы.
Кальдер очутился в странном положении: он выступает с оценкой этих людей, абсолютно всех, как на отбор, жестоких диктаторов, однако все же обязан отъединить зерна от плевел и, побеждая неприязнь, выделить отличия среди объектами его исследования. Данное очень важная работа в наши небезопасные времена, когда нацизм и авторитарность приобретает все большее расширение. Сейчас необходимо непросто осудить подобные книги, как «Моя борьба», но и провести труд, Для того чтобы осознать, вследствие чего она вызывает заинтересованность у такого большого числа читателей:
Свободная от теоретической и стилистической нагрузки экономической «науки» 19 века и утверждающая антиинтеллектуализм, «Моя борьба» отвергает и классовую войну, и поиск «души в душе», делая выбор в пользу неистовой ненависти, намного более глубинной, живучей и соблазнительной для самых темных глубин человеческой души. Эпическая в своей вульгарности, в своей освобождающей простоте, она находится вне эпох и границ и получает превратное бессмертие, изображая зло в чистом и безжалостном виде.
Один из ключевых напоминаний для нашего времени, которые автор предлагает в «Адской библиотеке», гласит: «Не станем лгать себе, размышляя, что только качественное изображение больших истин гарантирует книге допуск к пантеону вечных. Жестокое и беспардонное изображение злобы также выдерживает испытание временем».
Разумеется, многочисленные национальные деятели пишут книги для того, чтобы запасаться поддержкой и почтением масс. В американской политике забронировать автобиографию нанимаемым писателям — старая добрая традиция. Проблемы могут быть наиболее разные: подготовить почву для принятия новых выводов, напомнить о себе перед выборами, сохранить что-то после себя в столетиях или заработать в конце карьеры. В ключевом такие работы устроены по отлично известным законам. Их писательскую значимость обсуждают редко (за исключением разве что книги Барака Обамы «Мечты моего отца»). Гораздо важнее, были ли достигнуты установленные цели.
А вот стиль диктаторской литературы намного интереснее: он никакими вопросами не ограничен и обязан своим возникновением чисто самомнению властелина. Диктатор жаждет, чтобы его словоблудие преобразовывались в дела, но в то же время, чтобы дух его оставался существовать в словах. С поддержкой книги он стремится себя увековечить. Диктатору даже как-то не к лику что-нибудь не написать: большие тома рассуждений о политике, собрание второсортных стихов — да что угодно. Кальдер поясняет это тем, что «за счет уважения, которое общество испытывают к книгам в целом, тераны уповают придать своим режимам солидности».
Для терана махонькое авторитарное государство как «своя комната» Вирджинии Вулф — дает свободу и область для творчества. К примеру, в этих подходящих условиях были сформированы следующие 2 книги. Во-первых, значительный и исчерпывающий труд Ким Чен Ира «О киноискусстве» — соединение кинокритики и рассуждений о технической стороне изготовления кинофильмов. Кальдер дает о ней такого рода комментарий: «Это руководство для киноделов,разумеется, не „Кинематографические тетради“, однако во всяком случае что-то разумное в нем однозначно есть». В-вторых, роман «Забиба и царь» Саддама Хусейна, описанный так: «Хорошим его никак не назовешь, однако заметно, что книжку писал человек, а не безжалостный памятник, и по сопоставлению с основной массой книг за авторством диктаторов, роман весьма даже искренний». В случае если вам постоянно хотелось узнать, какие произведения может породить чистое, ни чем не удерживаемое эго, несомненно изучите этих двух Монстров— мало не покажется.
Но обладатели деспотичного эго преждевременно либо запоздало становятся его жертвами. О подавляющем большинстве книг данного жанра стремительно забывают, стоит только Возлюбленному Правителю безвременно скончаться («Моя борьба» Адольфа Гитлера в данном плане — угнетающее исключение). Как кровопийца на солнце — писательское влияние книги диктатора обращается в пыль практически сразу же после его смерти. Завязывается, по формулировке Кальдера, процесс «великого забывания», которое «едва вождь покинет этот мир, впитывает и уничтожает каждый отпечаток некогда священного текста».
Эта судьба постигла и «Рухнаму» Туркменбаши. История о Туркменистане Кальдер приберегает под самый конец, иногда только поверхностно затрагивая других писателей и их режимы. Тут его рассказ неожиданно обретает светлый, печальный, даже умилительный оттенок. Туркменбаши, пишет Кальдер, «пытался сформировать не просто идеологию, а новую историю, новейшую мифологию для собственного народа… И для наиболее талантливого творца это была бы колоссальная задача, а Туркменбаши не назовешь и посредственным. Скажем прямо: автор из него плохой. «Рухнама» должна была стать словом исторического значения, однако взамен этого очутилась на свалке истории».
Кальдер разрисовывает Туркменистан во всей его тоталитарной красоте: здесь и телевизионные выступления, на которых подрастающее поколение декламирует «Рухнаму» на разных языках, и приставленные страной к туристам «гиды», которые повторяют мантру о «глубине» книги, однако в чем собственно она заключается, дать ответ не могут. В данном месте он отмечает, что в государстве«ощущается атмосфера навязанного единодушия, которая поддерживает к книге живой интерес, пока саму эту атмосферу поддерживает внешняя сила». Режим запечатлен в безупречный момент: его крах уже очевиден, однако пока не до конца осмыслен. Наиболее резкие и критические моменты книги Кальдера выявляются как раз в части про Туркменистан.
Тут нужно отметить одну важную мелочь. Невзирая на то, что «Адская библиотека» приурочена к тому, как писатели искривляют и фабрикуют историю, в самой книге нет ни сносок, ни примечаний, ни скромных нумерованных ссылок на указатель в конце. Существует лишь «избранная» (читай «неполная») библиография, из-за чего не получается осознать, в какой мере это личная работа Даниэла Кальдера, а в какой — заимствования у ученых, более опытных в истории государств, о которых идет разговор. Поближе к концу Кальдер отводит длинный блок под цитату не названного по имени «прекрасного профессионала, который ориентируется в теме». Мгновенно же возникает проблема, не умолчал ли писатель «Адской библиотеки» еще о чем-нибудь. После чтения книжки о связи писательства и правительство ждёшь получить прямо обратное впечатление. Абсолютно возможно, что такое постановление принял не писатель, а редактор либо издательство, однако все равно это не самая похвальная практика.
Ведь индивидуальность разговаривающего иногда значит не меньше, чем то, что он заявляет. Мораль«Адской библиотеки» в том и заключается, что в контексте авторитарного царства, когда за перо берется железная рука, фразы могут принимать абсолютно иные значения.