Записки дневника
Передо мной — пожелтевшие от времени самодельные блокноты, записные книжки, вырезки из армейской газеты «Боевой натиск». Долго ищу то, что мне нужно, и, наконец, сердце дрогнуло: вот он, самый дорогой, прошедший со мной длинный и трудный путь войны, — сталинградский дневник!
Надпись: «Огненная купель. 1 октября 1942 г. — 2 февраля 1943 г.». Не слишком ли претенциозное название? Но тут же, припомнив, успокаиваюсь: да ведь это же не мое название! Донская казачка — старуха Серафима Игнатьевна Дужникова при встрече с нами в станице Распопинской проронила такие слова:
— Нет уж, соколики, вижу я, теперь вас ничем не застращает Гитлер-супостат... Сквозь купель огненную прошли вы, милые наши солдатушки... Ступайте же, ступайте с богом дальше, без передыху, без останову!..
Это было трудное, грозное время.
Сводки Совинформбюро ежедневно передавали тревожные сообщения, от которых сжималось сердце: «Вчера наши войска продолжали вести ожесточенные бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда...»
Весь мир напряженно следил тогда за гигантской битвой на Волге. Здесь решалась судьба нашей Родины.
— Дальше отступать некуда. Умрем, но с места не сойдем!
Слова эти стали священной клятвой.
О том, как сражались в те дни воины нашей 21-й Приволжской армии, занимавшей линию обороны на Дону, между городом Серафимович и станицей Клетской, может свидетельствовать один эпизод, вошедший в историю Великой Отечественной войны.
...Эта небольшая, покрытая чахлым кустарником высота, обозначавшаяся на военной карте цифрой 180,9, была крайне неудобна для обороны. Впереди лежала придонская степь, и высота, напоминавшая древний казачий курган, служила открытой неподвижной мишенью для немецких пушек, минометов и танков. Но на этой высоте окопались советские гвардейцы, и она превратилась в неприступный редут. Комсомольским взводом, которому было приказано любой ценой удержать занимаемый рубеж, командовал гвардии младший лейтенант Василий Кочетков, наш земляк, куйбышевец.
Когда взвод глубокой ночью занял на высоте окопы, командир роты гвардии лейтенант Астахов отозвал в сторонку Кочеткова и совсем не по-военному, не приказным тоном, а как-то просто, душевно сказал ему:
— Итак, Вася, задача тебе ясна: назад — ни шагу! Если понадобится отдать жизнь за Родину... Ну, ты понимаешь...
— Можете не сомневаться, — ответил молодой командир.
Астахов обнял его и поцеловал в обветренные, шершавые губы.
— Драться будем до последнего, — заверил Кочетков и, протянув руку командиру роты, смущенно добавил: — На всякий случай — прощайте...
Астахов ушел на командный пункт роты, а Кочетков вернулся в окопы своего взвода.
Утром разгорелся бой. Непрерывные удары с воздуха. Смерч артиллерийского огня. Сначала высоту атаковали «макаронники» — итальянские фашисты. Цепь за цепью шли они на высоту, густо устилая своими трупами придонскую ковыльную степь.
— Вот как оно получается... — заметил гвардии сержант Шуктамов, строчивший по вражеской цепи из ручного пулемета.
— Пьяные, должно быть... Оравой лезут, — добавил Кочетков. — Что ж, протрезвим...
Первую атаку гвардейцы отбили. Короткое затишье — и снова атака. Из-за бугров, из лощин ринулись немецкие танки. Под прикрытием брони к высоте двигались автоматчики. Отчетливо доносились надрывные крики:
— Форвертс! Шнеллер!..
И бесшабашная пальба.
Но гвардейцы — ни с места. Отсекали пулеметным огнем пехоту от танков, уничтожали ее. Из окопов летели гранаты, били бронебойки.
— Держись, ребята: гвардия умирает, но не сдается! — крикнул своим бойцам Кочетков.
И шестнадцать храбрецов-комсомольцев продолжали сражаться. Вот уже подбито четыре вражеских танка, уничтожено около взвода пехоты. Весь день не утихал ожесточенный бой.
Наступила ночь. Над высотой воцарилась короткая тишина. Ряды гвардейцев поредели. Кочетков сказал:
— Выстояли! И завтра выстоим! Мало нас осталось — девять человек, но высоты не сдадим.
...Занимался рассвет. Шел второй день неравной схватки. После очередного артиллерийско-минометного налета началась восьмая по счету атака. Высоту — рубеж гвардейцев — снова окутал черный дым. Вблизи уже слышался рев моторов, лязг гусениц. Еще несколько минут — и тяжелые фашистские танки, стреляя на ходу из пушек и пулеметов, подошли к высоте.
— Приготовить связки гранат! — подал команду Кочетков. — Действовать самостоятельно, по своему усмотрению. Назад — ни шагу!
— Есть назад — ни шагу! — ответил за всех гвардии сержант Шуктамов.
Под гусеницы головного танка полетела связка гранат. Раздался взрыв. Танк вздрогнул и, сделав пол-оборота, застыл на месте. Из люка стали вылезать гитлеровцы. Кочетков брал их на прицел и косил короткими автоматными очередями.
Но вот у него опустел последний диск.
— За Родину! — во весь голос крикнул Кочетков и, выскочив из окопа, швырнул связку гранат под второй танк.
В ответ хлестнула пулеметная очередь. Зашатавшись, Кочетков выхватил из кобуры пистолет, но тут же повалился на бруствер окопа.
Еще три танка замерли у самой высоты. Их подбили последними связками гранат Шуктамов, Бурдов и Касьянов. Боеприпасы кончились. А немецкие танки все шли и шли к неприступному рубежу. Они ворвались на высоту и начали утюжить окопы...
В эти трагические минуты, когда взвода Кочеткова уже не стало, к высоте ползком пробралась группа бронебойщиков во главе с командиром роты Астаховым.
...А на следующий день в дивизионной газете «Гвардеец» появились стихи Григория Ясинского. Назывались они «Шестнадцать».
...Василий Кочетков лежит у пулемета,
А рядом с ним пятнадцать храбрецов.
«Огонь I» — и падает фашистская пехота.
«Умрем, а победим!» —кричит сержант Бурдов.
Отбита первая атака пьяных фрицев,
Взвод комсомольский, как скала, стоит.
Пусть слава птицей по селам и станицам
О кочетковцах храбрых пролетит.
Мы любим жизнь, людей, как смелый, дерзкий Данко,
И умереть не страшно ради них.
Друзья! На нас идут двенадцать вражьих танков,
Наш долг — не дрогнуть, уничтожить их,
...На танки бросились герои кочетковцы.
Покрылась пламенем фашистская броня...
И, как панфиловцы, погибли комсомольцы.
Но победителями их приняла земля.