У дедушки на кухне предметы выстроены в рядочек, ибо пребывают в порядке. Идеальность хронически нарушает подрощенный Митька, который, наконец, научился на кухню запрыгивать. До этого знаменательного момента он обычно бродил внизу по полу, вопил противным голосом, грыз кухонные ручки и однажды даже попытался забраться по этим ручкам наверх, как по лестнице, но соскользнул задней лапой, повис и едва лапу не сломал, и укусил прибежавшего на вой супруга за палец.
Но вот он таки Вырос и стал Взрослым. Почти. Ума там, конечно, не прибавилось - объемом башки он пошел в маманю, и отличается от нее только содержанием черепной коробки. У мамани в голове обычно находится только половинка мысли, а вторая из головы торчит и ей мешает; у Митьки же в репе поместилось мыслей целых две (но маленьких. Или он их там утрамбовал): "Кот Должен Мурлыкать" и "А Что Там???"
Мысли эти выскакивают из тесноты при первой возможности, не одна, так другая, так что Митька либо мурлычет на весь дом, либо куда-то лезет и что-то на себя роняет. Либо и то и другое одновременно. В редчайших случаях можно застать его спящим, тогда эти две мысли лежат рядом на одеяле и трогают его за уши...
Но в тот момент Митька не спал, и его персоной полностью владела мысль "А что там???".
Сначала он внимательно обследовал плетеную конфетницу. Он ее погрыз, попихал лапой, надел на голову, уронил, получил ей по глупой башке, и, наконец, в нее залез. Митьке, напомню, восьмой месяц, задница у него (как и у мамани) много больше головы, поэтому в двадцатисантиметровую конфетницу эта часть тела перестала помещаться давно. Но Митька приспособился: он ставит в конфетницу все четыре лапы, а упитанные свои телеса опускает сверху, так что впереди свешивается его бюст, а сзади, соответственно, висит корма.
Но сидеть в конфетнице ему быстро надоело, он вылез, укусил ее на прощание и пошел исследовать мир дальше.
Он потерся усами о набор ножей. Набор затрясся, но не упал.
Он заглянул в кувшинчик с водой и удивился, когда его попытка проверить глубину лапой была пресечена.
Он долго вглядывался в розетку, но потом решил, что ничего особенно калорийного из таких маленьких дырочек вылезти не может, и переключился на выстроенные в ряд (ибо порядок!) чашки. В чашках можно было греметь ложками, чем Митька и занимался минут пятнадцать, прежде чем обнаружил конструкцию по имени кран.
Из крана капало.
Митька зачарованно следил за полетом капель, поймал несколько когтями, и результат привел его в недоумение - почему ОНО шлепается в раковину со звоном, а в лапе ничего нет, кроме сырости?
Митька заглянул в кран снизу. Капля шлепнулась ему в глаз, он отскочил и возмущенно затряс головой.
Однако грызть кран оказалось занятием бесполезным и утомительным, ибо зубы постоянно соскальзывали с круглого железа, и Митька попробовал отвести душу на мыльнице.
Он плевался и тер морду лапой после этого минут пятнадцать.
А потом он обнаружил дуршлаг. Дуршлаг стоял на кастрюле, в нем стекали ракушки системы Галина Бланка. Они пахли вполне съедобно, и Митька съел две или три чисто из исследовательских соображений - полкило кильки он заглотил совсем недавно и есть не хотел вовсе. Но ракушки Были, их было Много, и с ними надо было что-то Делать.
Он подумал, почесал за ухом и снова сунул нос в дуршлаг. Да, ракушки. Много.
Он взял одну ракушку в зубы, подумал еще немного, повернулся и опустил ее в кувшинчик с водой. Потом взял еще одну и отправил ее туда же, пронаблюдав, как она медленно тонет. Он потрогал лапой воду, в которой утонула ракушка, наклонил башку и воду лизнул. Потом взял из дуршлага следующую и снова аккуратно положил ее в кувшинчик.
Я пресекла его занятие, когда ракушек в кувшинчике плавало уже больше десятка, но Митька отказался объяснять рецепт своей стряпни. Так что я никогда не узнаю, вероятно, как кошки готовят ракушки Галина Бланка.