События разворачивались ночью 5 ноября 1941 года в осажденном Ленинграде
Мальчика звали Вова Алексеев. Ему недавно исполнилось двенадцать лет, и в эту ночь, 5 ноября 1941 года, он дежурил на крыше дома вместе с бойцами отряда МПВО.
Ему очень хотелось есть: от 125 граммов хлеба, полученных днем по иждивенческой норме, осталась одна корка, от которой он отщипывал по крошке.
Холодный ветер гнал промозглую сырость с Финского залива. Было сравнительно спокойно, и старший поста, пожалев мальчишку, отправил его домой:
— Иди поспи пару часов
Вова уже почти добежал до дома, когда в воздухе повис истошный вопль сирены и из репродуктора раздался голос: «Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!». Минут десять вой вытряхивал людей из подъездов и заталкивал в проемы бомбоубежищ.
Противостояние миров
Как только сирена умолкла, послышался рокот гитлеровских самолетов. Они шли над городом где-то в темноте. Захлебывались зенитки, откуда-то с крыши универмага строчил спаренный пулемет. И на все эти звуки как бы наслаивалось звонкое жужжание юрких «ястребков», атаковавших врага.
Что знал Вова о фашистах? Очень много. То, что они окружают его родной город. То, что они изверги и бомбят жилые кварталы. То, что их надо бить беспощадно, а то они поработят весь народ. Все это он знал. Но поскольку в глаза он не видел ни одного гитлеровца, то не мог себе даже представить, что кто-то спокойно и убежденно может делать самые черные дела, творить самые чудовищные преступления.
Если бы мальчишка мог каким-то чудом заглянуть в сознание тех, кто сидел в кабинах вражеских самолетов, он бы понял, что бой идет не просто войска с войском, солдата с солдатом, страны со страной. Бой идет между черным прошлым и светлым будущим, и от того, кто победит, зависело, каким быть миру, что должен значить в нем любой человек.
Документы
Что должен значить человек? Не будем мудрствовать по этому поводу. Сопоставим документы, предусматривающие ответ в случае победы той или другой стороны.
Документ первый:
«Главная квартира фюрера. 7/Х 1941 г.
Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже и Москвы, не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником... И для всех других городов должно действовать правило, что перед их занятием они должны быть превращены в развалины артиллерийским огнем и воздушными налетами, а население обращено в бегство... Эта воля фюрера должна быть доведена до сведения всех командиров».
Документ второй, уточняющий «волю фюрера»:
«Генеральный штаб. Оперативный отдел. О блокаде Ленинграда.
...Сначала мы блокируем Ленинград (герметически) и разрушаем город, если возможно, артиллерией и авиацией... Когда террор и голод сделают в городе свое дело, откроем отдельные ворота и выпустим безоружных людей... Остатки гарнизона крепости останутся там на зиму. Весной мы проникнем в город... вывезем все, что осталось живое, в глубь России или возьмем в плен, сравняем Ленинград с землей...»
Итак, фашисты готовили городам Советского Союза полное разрушение, а людям — уничтожение или участь рабов в управляемых Германией областях.
Теперь вчитайтесь, вдумайтесь в текст, в тон, в смысл документов, появившихся в осажденном Ленинграде.
Слушайте голос рабочего класса, обращенный к защитникам Ленинграда.
«Воины Красной Армии, знайте, что ни бомбы, ни снаряды, никакие военные испытания и трудности не поколеблют нашей решимости сопротивляться, отвечать ударом на удар... Пусть каждый из вас высоко несет почетное звание советского воина, твердо и нерушимо выполняет свою священную обязанность — защищать Родину с оружием в руках. Ляжем костьми, но преградим дорогу врагу. Мы никогда не были рабами и никогда рабами не будем. Умрем, но Ленинград не отдадим!»
А теперь — ответ воинов:
«Дорогие наши отцы, братья, товарищи! В вашем лице мы даем клятву всему советскому народу, что пока бьется наше сердце, пока кровь струится в жилах, мы будем сражаться за нашу землю, за честь, за свободу!.. Ленинград— колыбель пролетарской революции — был, есть и будет советским!»
Столкнулись два мира. И в каждом из этих миров человек и созданные им ценности значили разное: там их надлежало стереть с лица земли, здесь — отстоять, утвердить и упрочить.
Столкнулись две силы — жизнеразрушительная и жизнеутверждающая.
Двенадцатилетний мальчик Вова был частью жизнеутверждающей светлой силы. Всем своим характером, поступками, образом мышления он выражал сущность того мира, в котором жил, черпая в нем и уверенность и силу.
Ароматный хлеб
Задрав голову, Вова следил за метанием лучей прожекторов, забыв об опасности. И только когда услышал противно нарастающий визг падающих бомб, кинулся под прикрытие стены. Тут же сообразив, что это опасно, метнулся обратно на середину улицы и упал плашмя, потому что взрыв грохнул совсем близко. Дом, стоящий наискосок через улицу, вдруг осел и стал рассыпаться. В треске, шуме ничего невозможно было разобрать. Отсветы прожекторов и начавшегося пожара вдруг выхватили из темноты фигуру женщины. Спотыкаясь, падая и опять поднимаясь, она шла с той стороны, куда упала бомба.
«Ранило ее», — догадался Вова и вскочил, чтобы помочь. В несколько прыжков он добежал, и женщина, тяжело опершись на его плечи, вдруг хрипло закричала:
— Хлеб! Хлеб сгорит!
Вова не понимал, о чем она говорит, и все спрашивал, где ей больно.
— Мальчик, я ничего не слышу. И стоять не могу. А там санки с хлебом... Сгорит ведь хлеб. Иди!
Вова все понял. Спасти хлеб — это значит накормить не одну сотню людей, прикрепленных к магазину. Он побежал туда, куда показала женщина, и действительно увидел развороченную ударом рухнувшей стены повозку. Буханки свежего хлеба лежали на снегу, на неподвижных телах двух мужчин, видимо, тащивших тяжелые санки до того мига, когда рядом рванула фашистская бомба.
Мальчик схватил буханку... И вдруг, перекрывая смрад пожарища, кислый запах взрывчатки, ему в ноздри ударил аромат хлеба. Он держал его в руках, этот хлеб. Много... Что-то заныло в груди у него. Он неотрывно смотрел на такую огромную по сравнению с ежедневной пайкой буханку и вдруг понял, что сейчас вцепится зубами в корку.
А когда он понял это, то медленно, пересиливая что-то в себе самом, положил хлеб к разбитому ящику. Затем поднял вторую буханку, третью, четвертую...
Вскоре подбежали знакомые бойцы из отряда МПВО. Каждый первым делом остолбенело замирал перед невероятной грудой хлеба. Каждый как-то непроизвольно касался рукой этого богатства.
— Никто ничего не должен брать, — сказал Вова и поднял винтовку, лежавшую рядом с одним из трупов.— Это наш общий хлеб.
— Ладно, сынок. — Какой-то усатый и, видимо, пожилой человек взялся за веревку от санок. — Поди-ка, помоги остальное собрать. А вы, мужики, посмотрите, что с ними. — Он указал на неподвижные тела. — Может, жив еще кто?
Невыносимо ароматные буханки уложены в наскоро подремонтированный ящик.
— Иди, сынок, сопровождай хлебушко, — сказал усатый. — Да по дороге прихватите, мужики, продавщицу: зацепило ее, видать...
Летчик-герой
А по небу метались прожекторные лучи, в отблесках пожаров трепетали облака, гудели самолеты. Там шел бой. Там шла сила на силу, ярость на ярость, техника на технику, человек на человека. И в каждом поединке решалось, что должен значить в жизни человек, ибо обстоятельства порой не оставляли перед сражавшимися выбора: можно было только умереть.
Но все дело в том, как погибнуть.
Младший лейтенант Алексей Севастьянов не собирался умирать. Человек он был очень веселый, жизнерадостный, и не случайно комиссар 26-го истребительного авиационного полка накануне днем послал его на встречу с делегацией рабочих Невского машиностроительного завода:
— Севастьянову, хоть он самый молодой, — говорил комиссар, — есть что рассказать гостям: два самолета вражеских уже сбил...
И вот сейчас, барражируя на своем «ишачке» (И-16) над ночным Ленинградом, Алексей Севастьянов вспоминал эту радостную встречу накануне. Его очень тепло приветствовали все делегаты, а Аня Ковалева, девушка с черными смелыми глазами, даже поцеловала.
— В вашем лице — всех наших храбрых летчиков, — сказала она.
— Тогда целуйте еще тридцать три раза, — тут же нашелся Алексей. — У нас в полку тридцать три богатыря.
...Не знал младший лейтенант Севастьянов, что в эти минуты, когда он патрулировал над Невой, о нем тоже думают. Боец спецгруппы МПВО по обезвреживанию бомб замедленного действия Анна Ковалева, слыша шум пролетающих над головой «ястребков», вспоминала веселого симпатичного летчика с милым именем Алеша...
Ночь на 5 ноября в Ленинграде выдалась на редкость тревожной. Фашистские самолеты несколько раз прорывались к городу, и взрывы фугасок сполохами освещали темноту. Младший лейтенант Севастьянов увидел, как лучи прожекторов вырвали из ночи вражеский бомбардировщик.
«Хейнкель» метнулся в сторону, но поток голубого света не отпускал его. Зенитки не стреляли, и фашистский пилот понял, что в воздухе поблизости от него находятся советские истребители. Это было пострашнее зенитных снарядов: ведь не видно, откуда тебя атакуют.
«Хейнкель» разом вывалил весь бомбовый груз. Куда? Какая разница: все равно взрывы будут в городе, все равно кто-то погибнет, какие-то здания окажутся разрушенными. А это и есть выполнение приказа фюрера: стереть с лица земли этот отчаянно сопротивляющийся бастион русской обороны...
Резким креном фашистский пилот бросил машину в крутое скольжение и вырвался из прожекторного захвата. В кабине сразу стало темно, и он тут же заметил, как совсем рядом прошла огненная трасса. Выравнивая полет, «Хейнкель» прибавил скорость, собираясь покинуть опасную зону, но его снова поймали прожектора.
Алексей Севастьянов несколько раз атаковал фашиста, но неудачно. Только открывал огонь, как тот начинал резко маневрировать. Один раз вроде отлично взял фашиста в прицел, но свой прожектор некстати осветил самолет и на мгновение ослепил летчика.
Выскочив из пронизывающего потока света, Алексей снова начал искать врага, но «Хейнкель» словно растворился в темноте. А внизу, среди кварталов родного города, полыхали огненные костры, и видеть их Алексею была такая душевная мука, что он даже заскрипел зубами от ярости. Как, враг сделал свое черное дело и уходит безнаказанным? Да неужели же он, младший лейтенант Севастьянов не сможет найти этого проклятого фашиста? Он заставил себя сосредоточиться на поиске и на фоне черного неба вдруг заметил мерцающую искорку — выхлоп из коллектора, выводящего отработанные газы.
Скорей туда! Еще одна атака. Целясь прямо в мерцающую искру, Севастьянов нажал гашетку пулеметов. Гулко ударило в центроплане и тут же умолкло. Алексей еще жал и жал гашетку, с ужасом осознавая, что боекомплект на борту кончился, что враг опять уйдет у него буквально из-под носа.
И когда в этот миг прожектора взяли «Хейнкель» в «вилку», Алексей воспринял это как последний решительный приказ: огромный город, колыбель революции, осажденный и не сдающийся Ленинград, словно показывал ему двумя лучами изверга, прося, требуя отмщения за те костры, которые пылали внизу среди ночных улиц, за погубленные жизни родных ленинградцев.
Уже ничего не оставалось в душе Алексея, кроме одного страстного желания — уничтожить врага, пусть даже ценой своей собственной жизни.
И тогда он дал полный газ, за какие-то секунды настиг бомбардировщик, мотором врезался в его правую плоскость.
— Аня, Аня, смотри, что он делает!
Девушки-бойцы из дежурной смены МПВО увидели, как «ястребок» вдруг вынырнул из тьмы, вошел в луч и, приблизившись к «Хейнкелю», словно клюнул врага.
Полетели искры. Вражеский самолет перевернуло, он загорелся и начал падать куда-то в район Таврического сада.
— Девочки, а где же наш?
Голубые лучи прожекторов метались по небу, но «ястребка» нигде не было видно. Как видение возник он на мгновение перед всем ночным Ленинградом, поразил врага и исчез. Кто он, этот смелый летчик?
И в эти мгновенья кто-то заметил спускающийся парашют. Гость с ночного неба, как только приземлился, был тотчас схвачен работницами.
— Я свой, товарищи, советский, — говорил летчик.
— Ладно, разберемся. Ведите его на вахту.
И только уже в комендатуре разобрались, что летчик не кто иной, как младший лейтенант Алексей Севастьянов, случайно приземлившийся после своего ночного тарана именно на территории Невского машиностроительного завода.
Хрупкая девушка-сапер
Удивлению и радости, казалось, не будет конца. Всех воодушевил этот подвиг, происшедший на глазах у многих. А вот Ане Ковалевой так и не удалось в тот раз увидеть героя: ей пришлось срочно выполнять очень сложное боевое задание.
В одно из производственных помещений попала бомба, но не взорвалась. Она пробила крышу, перекрытия между этажами и оказалась в подвале. Текли мучительно долгие секунды и минуты, а взрыва не было. Тогда-то и послали за бойцами спецгруппы: может, успеют обезвредить.
Роста Аня Ковалева небольшого, а от постоянного недоедания стала совсем худышкой. Во всяком случае, ватник был ей куда как велик. Несмотря на холод, девушка сняла его, когда полезла в дыру, пробитую бомбой.
— В случае чего — твой будет, — сказала она, передавая ватник подруге.
При свете свечи девушка отыскала лежавшую на боку фугаску. Чудовищный «гостинец» молчаливо и неподвижно ждал своего мгновения. Когда оно наступит, никто не знал. Аня, припав ухом к холодному корпусу, явственно услышала тиканье: часовой механизм работал...
Хрупкая девушка и тяжелая фугасная бомба. Неровный колеблющийся свет свечи. Тишина подземелья. Один на один сошлись две силы — разрушительная и жизнеутверждающая.
У Ани Ковалевой уже был небольшой опыт обезвреживания немецких фугасок замедленного действия. Совсем недавно она проделала такую опасную работу в трамвайном парке на Сердобольской улице, но там было совсем другое устройство. Кроме того, корпус этой бомбы при ударе деформировался и зажимное кольцо взрывателя перекосило.
«Может, разрубить его зубилом?» — подумала девушка. Она достала инструмент и принялась за работу. Страха не было. Было явственное ощущение опасности, ведь Аня знала, что может случиться: раз — и нету тебя. И ты даже ничего не успеешь подумать. Это совсем не страшно. Страшно — когда мучения, а тут не будет мучений. Мука душевная сейчас — от сознания того, что можешь не успеть снять этот проклятый взрыватель.
А часы внутри бомбы тикали и тикали. С каким-то непонятным для себя самой интересом Аня то и дело прикладывала ухо к корпусу и слышала это неотвратимое, ров ное: тик-тик-тик...
Наконец зажимное кольцо распалось. Аня осторожно подцепила взрыватель и стала, пошатывая, вытаскивать его из гнезда. Она вдруг поймала себя на мысли, что сейчас не чувствует ни рук, ни ног, ни тела — все сосредоточилось на взгляде. А пламя свечи колебалось под налетавшими сквозняками и вдруг погасло.
Это были ужасные мгновения: Аня не знала, можно ли отпустить взрыватель, чтобы зажечь свечу, или попытаться вытащить его в темноте. Решила не рисковать: зажгла непослушными пальцами спичку и установила свечу поудобнее. Снова взялась за взрыватель...
Вот он вышел весь. Сейчас все очень просто: вывернуть капсюль детонатора, и бомба уже не взорвется.
...Когда она вылезла из подвала, просто сказала:
— Вот и все. Вытаскивайте фугаску: она безопасная.
Ее обнимали и целовали подруги, а она стояла и дышала. Просто дышала. Всей грудью.
А потом ее отправили домой спать. Она пошла, потому что очень устала. А по дороге домой встретила трех людей с санками, на которых стоял ящик, а от ящика вкусно пахло хлебом.
Только тут почувствовала она, что очень голодна, что через несколько часов начнется еще один холодный день блокады, в котором надо не просто выжить, но выстоять и победить.
— Мальчик, — сказала она парнишке, толкавшему повозку сзади, — это для какого магазина хлеб?
Ответ успокоил ее: к этому магазину она была прикреплена и только вчера перерегистрировала свои продовольственные карточки.
Главное богатство Родины — люди
Вот и вся эта короткая история, случившаяся 5 ноября 1941 года в осажденном Ленинграде. Многих участников ее уже нет в живых.
Вова Алексеев погиб от голода в январе 1942 года.
Младший лейтенант Алексей Тихонович Севастьянов погиб в воздушном бою весной 1942 года.
Анна Николаевна Ковалева, обезвредившая во время блокады свыше 40 бомб, осталась жива, невредима, работала после войны инженером, а сейчас пенсионерка.
Люди сегодняшнего дня! Счастливые и прекрасные, уверенные и довольные. Те, о которых вы только что слышали, очень хотели прийти в нынешний день. И если бы они пришли, наверняка мы были бы богаче. Ибо самое главное богатство Родины — люди. И не просто люди, а хорошие люди, достойные того, чтобы именоваться людьми.
И от каждого из нас с вами зависит, как умножается это главное богатство: и от тебя, и от нас, и от всех.