Сказка для взрослых
Сергей был потомственным журналистом. Если разобраться, то даже смешно становилось, до какой степени все в его родне были связаны с “пишущей братией”. Мать его работала в книжном издательстве техредом. Жена Лена — там же корректором, а тесть — в заводской многотиражке редактором. Еще его дед в Великую Отечественную служил военным корреспондентом, на фронте и погиб. Бабка всю оставшуюся жизнь, в память о деде, отдала местной районке. Часто выступал в прессе и отец-историк. Ничего себе семейка! И “хорошенькая” же наследственность была у его детей!
Филологические таланты у Сергея проявились уже в детстве: он очень остро чувствовал слово и частенько рыдал как девчонка, уткнувшись в какой-нибудь роман. В школе, естественно, его пионерской обязанностью стало редактирование стенной газеты. Но тогда ему претил газетный жаргон и он, потихоньку ото всех, сочинял стихи, — нежные, лирические и вдохновенные.
К чести его надо сказать, что, возмужав, он оставил все эти бредни и сам посмеивался над своей глупой юношеской восторженностью. Перед ним лежала ясная дорога, давно уже проторенная его предками, и кипучие гены упорно его туда толкали. И вытолкнули без особого труда — он стал журналистом. Надо же как-то зарабатывать на хлеб!
Журналист из него вышел неплохой. Работалось ему легко, нужные мысли и образы сами возникали в голове, соединялись в фразы, точно вовремя кем-то подсказанные. “Что поделаешь, — наследственность, —самодовольно усмехался Сергей, — дедовская кровь во мне играет...” И обзывал сынишку болваном, когда тот плохо писал сочинения. “Почему ты так безграмотно пишешь? — совестил он сына, потрясая тетрадкой, густо разукрашенной красным, — Этим ты меня позоришь, весь наш род позоришь! Да ты все правила русского языка с молоком матери всосал! И обязан писать только на “пять”!”
Только один серьезный недостаток мешал Сергею быть блестящим журналистом: он не курил и был довольно равнодушен к спиртному. А известно, что все эти качества — непременный атрибут талантливого газетчика и очень способствуют возникновению вдохновения. Поэтому сначала коллеги относились к Сергею с легким недоверием, потом махнули рукой на его странности и даже благодаря им Сергей стал успешно подниматься по служебной лестнице. Начальство рассудило резонно: “Пусть он — не гений, зато человек надежный, в неподходящий момент не запьет, работу не завалит.”
Так и текла жизнь — то получше, то похуже, а в общем — ничего себе, пока не начали Сергея беспокоить слова. Он к тому времени уже отмерил сороковой рубеж, работал замредактора крупной газеты, и считался довольно честным и смелым журналистом.
Как-то вдруг он заметил за собой, что любые жизненные ситуации у него в голове немедленно складываются в заметки, очерки, интервью или фельетоны. Подаст ли жена к ужину пересоленные котлеты, позвонит ли издалека дорогой друг, передерутся ли дети, — у него уже голова, точно компьютер, выдает готовый материал, хоть сейчас в газету. Причем еще и “редактирует” “статью”, скрупулезно подбирая точный термин. Что за напасть? Он и головой мотал, и кофе пил, и душ принимал; а то погулять пойдет или книгу откроет, чтобы переключиться. Ан нет! — проклятые фразочки опять лезут, теперь уже новый материал “обрабатывается”.
У коллег справиться, не случается ли с ними подобного, Сергей как-то стеснялся. А потом так решил: может, это своего рода профессиональная болезнь? Ну, как слабые голосовые связки у школьных учителей. На этом и успокоился.
И приснился Сергею сон, удивительный и прекрасный поначалу.
Будто он — пастух и пасет стадо овец на горном пастбище. Кругом — зеленые просторы, красота, и царит необычайная тишь. Воздух — благоуханный и живительный, овечки мирно пощипывают травку. Но присмотрелся Сергей повнимательней и — глазам своим не поверил: не барашки и ягнята пасутся вокруг, а ... слова! Такие пушистые, кудрявые и все-все знакомые. Почему-то Сергей с первого взгляда каждое из них сразу узнавал. И вспоминал с тихой радостью в душе: “Вот эти слова, что в сторонке теснятся, немного корявые и такие горячие, — еще из моих первых, комсомольских материалов. Ишь, подскакивают, — горячатся! Не пасется им спокойно... Вот слова нежные, добрые, — славные мои словечки! А эти — восторженные, хвалебные, так и льнут к ногам, так и ластятся, даже шагнуть не дают...” И Сергей с легкой досадой чуть-чуть отпихивал прилипчивых “овец”. Но и им он тоже был рад, без таких слов ни одному журналисту не обойтись.
Паслись тут красивые слова и безобразные, гневные и умиротворяющие, честные и, увы, лживые... В общем, всякие-всякие. Много бродило “штампов”, неизбежных, серых и каких-то одинаковых. Но главное, все это были его слова. Собственные! И стадо, между прочим, набралось немалое. “Был бы я математик, здесь бы паслись сплошь цифры или какие-нибудь интегралы”, — усмехнулся про себя Сергей. Его очень радовало, что он не математик и не физик, чужого ему не надо, он доволен своим. Сердце его наполнялось гордостью и чем-то еще, отдаленно напоминавшем умиление. Все слова ему казались дорогими, каждое из них было его детищем, и он страшно огорчился бы, укради волк хоть самое ничтожное из словечек.
Любуясь, он принялся их пересчитывать, и только тут заметил, что чего-то не хватает. Ага! В стаде нету ни одного из его поэтических слов! Пастух немного нахмурился, но тут же быстро успокоился: с чего им тут быть, детским, несерьезным и забытым?
И в этот миг Сергею показалось, будто его кто-то позвал. Он оглянулся и застыл, пораженный величественной красотой огромной горы, у подножия которой он стоял. Ему нестерпимо захотелось подняться туда, поближе к вершине, которая касалась самого неба и облака почтительно обходили ее стороной. Там скрывалась какая-то тайна... Он перевел взгляд на стадо и вздохнул: “Разве вас бросишь? Но ведь вы — горные овцы, привычные, идемте со мной”. Стадо сгрудилось и как-то настороженно глядело на своего пастуха. “Не понимаете? Вверх пойдем, на гору! Там тоже площадки с травой есть, да еще получше, чем здесь. Тут-то вы, посмотрите, все травинки-цветочки обглодали...” И, как заправский пастух, Сергей решительно взмахнул кнутом: “Пошли, пошли! Туда, вверх!” Но со стадом произошла странная перемена: только что кроткие, милые овечки заупрямились, встали как вкопанные и не желали идти наверх. “Ну, что вы, хорошие мои, не бойтесь, идем, идем,” — все неувереннее просил Сергей, топчась на месте. Стадо — ни в какую. “Может, и впрямь не стоит никуда отсюда идти, — подумалось ему, — овечкам лучше знать, они шкурой чуют?” Он остановился в нерешительности. Слова-овечки опять уткнулись в травку и мирно затрясли куцыми хвостами. А до Сергея снова донесся неведомый призыв. И непослушание овечек его вдруг крепко рассердило. Ну, в самом деле, кто здесь решает, — он, хозяин слов, или они, его слова? Плеть вновь взвилась в руке, и овец снова будто подменили; они не просто не хотели идти в гору, а стали напирать и отталкивать его самого. Сергей был раздосадован, и несколько раз хлестнул направо-налево. “Ах, вы, паршивые овцы! Не пойдете — оставайтесь здесь, а я поднимусь один”. Он растолкал овец и бросился вверх по узкой каменистой тропинке, сердце его так и кипело от ярости, обиды и стыда.
Но один только вид чудесной горы, ее спокойной сияющей вершины утишил боль и злость. И таинственный голос звучал теперь громче и яснее. Сергей взбирался наверх.
Жалобно и просяще заблеяли сзади овцы, а у Сергея вдруг сжалось сердце. Он остановился. Обернулся и увидел, что они спешат за ним со всех ног, бедные брошенные сиротки!
И тут он почувствовал, что не может ступить ни шагу, ноги его зажало, точно тисками. Стадо догнало его, передние вцепились в его ноги и не пускали, задние уже подпирали. “Да отстаньте, пустите меня! — кричал, расшвыривая их, Сергей, — я должен подняться туда, не мешайте мне!” А взбесившиеся слова, безобразные, красивые, скромные, наглые, хлесткие, осторожные, добрые и злые все так же молча и свирепо наседали на своего автора. Висли на одежде, кидались под ноги, царапали и кусались.
Сергей кричал изо всех сил, пытаясь вырваться, освободиться и ему это даже удалось. Но ненадолго: откуда-то с верхних площадок на него посыпались новые слова. “Это не мои, чужие, зачем же они меня казнят?!” — ужасом мелькнуло в голове и он, падая, догадался: “А, это еще отцовские-дедовские... Ну, теперь я погиб!”
А слова лезли на него и лезли, Сергей уже не мог дышать. В последний раз он с тоской взглянул на вершину горы и остался бездыханен...
...Сергей медленно открыл глаза, не понимая, где он и что с ним только что произошло. Холодный пот струился по лицу, с трудом дышалось, — он и в самом деле задыхался. Тогда он скосил глаза чуть-чуть вправо — на соседней подушке мирно спала жена. Глянул себе на грудь: там с удобством развалился их жирный полосатый котище, которому строго-настрого было запрещено залазить к людям в постель. Сергей с усилием скинул кота — тот тяжело шмякнулся об пол и обиженно замяукал, перебудив весь дом.
Утром Сергей встал не выспавшийся, бледный и с больной головой отправился на работу. Писал он в этот день нехотя, с отвращением.
Казалось бы, тоже невидаль: кот во сне придавил и кошмар приснился! Расскажи кому, подняли бы на смех, но на Сергея сон подействовал так глубоко, что он превратился совершенно в другого человека. И вокруг него начали шушукаться. “Начальничек свихнулся!” — крутили пальцем у виска подчиненные за его спиной. “Ты отдохни, здоровье поправь, а еще лучше — поменяй работу”, — уже в глаза “заботливо” советовал ему главный редактор. А Сергей изо дня в день сидел за столом, сжав голову руками и, раскачиваясь, бессвязно бормотал: “ Это мне наказание Божие за словоблудие! За себя и за весь род... Что же делать? Как спастись? В затвор! В затвор надо... На хлеб и воду! И взять на себя обет молчания...”
Вскоре после этого сын принес из школы “отлично” за сочинение и, прыгая, по обыкновению, по комнате, принялся рассказывать о лестных отзывах “литераторши”. Сергей застонал: “О! Только не это! Я не хочу, чтобы и с тобой повторился тот же ужас...” Он схватил мальчика за плечи и затряс, выкрикивая: “Не смей, слышишь, не смей писать! Забудь об этом! Лучше стань врачом!” и до смерти перепугал ребенка.
Потом Сергея долго лечили и, говорят, лечение пошло ему на пользу. Он уже не буянит, не бормочет, ведет себя смирно и каждый день исправно ходит на работу — на автостоянку. Родным пришлось примириться с таким бесславным завершением его карьеры. Что поделаешь — врачи совершенно запретили ему умственный труд. А о чем сейчас Сергей думает и думает ли он вообще, никто из его близких понятия не имеет. И не стремится иметь. Так что нам даже не у кого было спросить. А у него самого как спросишь? Неделикатно как-то, тем более, что он все время молчит...