У нас нет в доме собаки. Они были, наверное больше не будет. Но иногда я слышу шаги в ночной тишине. Или это продолжение сна? По шагам я умею их различать, они все такие разные и такие любимые. Потом перебираю фотографии.
Вот Федя. Просто Федя. Предпоследняя наша соба. Неополитанский мастиф – мастинка наша, плюшка немая, тормоз нордический. Он мало побыл рядом. Всего четыре года. Но занозой остался в сердцах всех, кто с ним когда либо сталкивался.
Два года мы думали, что он немой
Федя, лошадка и матрасик. Увалень и флегматик. Два раза мы с мужем услышали «ГАФ» от Феди. Детям не повезло, они не сподобились. Если быть точным, этот раскатистый гром Федя издавал трижды. Но один раз мы гуляли без мужа. Свидетелем я была одна. Поздним вечером в роще, он встал на пригорок и замер. Прислушивался и принюхивался. А потом послал во Вселенную свой сигнал. Это было прекрасно! Воздух в роще завибрировал, окрестные звуки стихли. Такая низкочастотная звуковая волна. Только эхо где-то откликнулось пару раз в морозном воздухе.
До этого, два года мы были уверены, что наш мастино неаполитано немой.
-Ну не расстраивайтесь, – нам говорили, - бывает. Зато красивый и добрый. Мне долго никто не верил, что это не так. Мало ли что померещится в зимнем и почти ночном лесу. Пока однажды мы не поехали к друзьям на дачу.
В незнакомом месте у Федора проснулись спящие ранее гены охранника. Нет, он не стал ходить по периметру, что-то изображать. Суетиться, понтоваться, имея пять пудов мышц и крепких костей под бархатистой и обманчиво нежной серо-голубоватой шкуркой, было бы ниже его достоинства.
Он возлег, основательно и монументально. На мраморное крылечко, на свою диванную подушку. Так он видел все – нас у мангала, вход и спускающиеся к реке соседские участки. И всем сразу стало ясно – мы под охраной. Без слов и пояснений - хватало позы и взгляда. Даже дверь в домик мы не стали закрывать ночью. Майн френд Фред (или просто Федя) позы не менял и глаз не закрывал.
А под утро, в утренней тиши раздался рокот. Он нарастал и набирал мощь. Потом раздался ГАФ. ГАФ не был звонкий, не сильно громкий. Но его хватило, чтобы поднять всех в доме и на трех прилежавших аллеях. Вахту сдал. Пора выгулять и покормить. Через года полтора Федя еще раз подал голос. Мужу уже поверили, позавидовали, но поверили.
Федя не блистал умом и сообразительностью. Он не был глупый. Он был Тормоз, но упорный и основательный, живущий в своем мире. Он не поднимался со своего места, когда к нам приходили чужие, не проявлял интереса на звонок. Пару слесарей и газовщика чуть не довел до инфаркта, когда они понимали, что это не декоративное плюшевое украшение лежало полчаса на ковре за их спиной, а вполне себе живая зверюга, что из вежливости встала проводить гостей.
Раскрылся Федька полностью лишь на последнем году своего недлинного земного пути, когда влюбился в игривую и суматошную сенбернариху Лару. Он словно проснулся от спячки.
В том, что это Любовь сомнений не было ни у кого. Он становился жалким и суетливым при встрече с ней. Он даже пытался с ней по пацанячьи заигрывать, заглядывал с надеждой ей в глаза, поддерживал любые ее порывы («подружить против кого-то» из гуляющей стаи, удрать ото всех и вернуться взмыленными через полчаса). Мне пришлось согласовывать время прогулок с хозяйкой, иначе Федя тосковал и тянул меня к их дому.
Беда пришла с болезнью, беспричинной, но свойственной этой породе. Жизнь держалась благодаря капельницам с набором ассорти из препаратов. Медсестра, с которой мы договорились на процедуры, после первых суток, когда муж возил ее к нам через каждые два часа, сама предложила пожить у нас.
Мне долго потом, когда я прикрывала веки, виделись его вены. Пять дней и пять ночей они были перед моими глазами. Перед процедурой я ложилась рядом почти на него, держала лапу, которая больше моей ладони. Что-то ему говорила, утыкаясь в бархат шкурки, и он терпел, не шевелился. Печень мы поддерживали. Не выдержало его большое сердце.
Может поэтому я согласилась на быстрый и безболезненный уход своего последнего пёса – такса Чарли, чтобы не мучить его как мы мучили Федю, но опять было больно. И опять вина. Мы решили больше не заводить собаку. Больно прощаться. Брать на себя решение еще больнее. Из всех моих собак только дог Хан дожил свой собачий век. Ушел тихо и ожидаемо. Он не оставил нам чувства вины, только грусть.