Мы жили в деревне Полики в Малоритском районе Брестской области. В 1941 я только окончил школу и мечтал учиться в Московском авиационном институте. Но моим мечтам не суждено было сбыться. Немцы взяли нашу деревню на второй день войны. По-хозяйски, тут же установили свои порядки, на здание сельсовета повесили немецкий флаг, назначили оброки для населения. Всем было объявлено, что в случае задержки зерна деревню сожгут. Ждали худшего, но надеялись на лучшее.
В сентябре 1942 года, в полдень, отца забрали полицаи в соседнюю деревню, в Борки. К тому времени еще утром прошел по деревне слух о том, будто горели Борки и пастухи выстрелы слышали.
Когда отцу сказали взять лопату – мать аж побелела вся, думала, расстреливать ведут, попрощалась. Вместе с отцом полицаи забрали еще с десяток мужиков.
Отец вернулся, когда уже стемнело. Ввалился в хату и застыл, глядя перед собой. Мать кинулась к нему на шею:
- Живой!
Отец молча расцепил ее руки и чужим, будто не своим голосом сказал:
- Сожгли Борки. Расстреляли всех. Баб, детей... Младенцев не пощадили, прикончили. А мы те могилы зарывали.
Мать схватилась за голову, завыла:
- Господи, да что же это делается...
- Стихни! Я мужиков позвал, там много живых еще, мы их не сильно землей присыпали. Мишка, бери коня! Доставать их будем, - сказал мне отец.
- Сидор, не смей! Убьют нас через них! С ума выжил! Где мы их прятать будем? Немцы найдут... Полицаи найдут, - запричитала мать.
Впервые я видел, как отец с силой отбросил мать в сторону, как засверкали бешено его глаза:
- Замолчи, глупая баба! Что мы звери какие? Фашисты? Как и они?
Запрягли коней, поехали. Вперед пустили двух мужиков, чтоб предупредили о засаде. Деревню было видно еще издали по дыму и тяжелому запаху гари. Еще светились угли на пепелище, тут и там лежали трупы женщин, детей, стариков. Мужики перекликались лишь короткими фразами, подбегая к ним:
- Живой!
- Нет.
- Живой!
- Нет. Отошёл.
Дошли, наконец, до края деревни. Через секунду я увидел в темноте то, что навсегда врежется в мою память. У стены колхозного гумна темнела длинная полоса крови, и было отчетливо видно две могилы. Земля дышала на них и издавала стон. По одну и по другую сторону ворохом лежала одежда.
Гребли могилы руками. Груда человеческих тел, скользких от крови. То и дело рука натыкалась на похолодевшие конечности трупов. И нестерпимый, тошнотворно-приторный запах запекшейся крови.
До нашей деревни живыми довезли двух женщин и одного старика. Живых было больше, да не доехали, скончались по дороге. Немцы их штабелями в яму укладывали. Одних на других. Многие раненые задохнулись под тяжестью трупов. Выживших разобрали по домам.
Мы себе тоже одну взяли выхаживать. Молодую женщину беспрестанно рвало землей. Мать ей воды даст и опять ее рвет. Правая рука была прострелена. Она все на руку эту смотрит и плачет.
- Заживет твоя рука, милая. Слава Богу, что сама жива осталась, - говорила мать, промывая рану.
- Сыночка, Костеньку, я держала. Вот так, головку ему держала. Две недели сыночку. Когда стали стрелять он заплакал сильно и немец его прямо в голову пристрелил. Он и затих. А мне пуля сквозь руку прошла, - прошептала она, еще не веря, не осознавая происходящего. Уже потом, через день, придя в себя, излила она свое материнское горе, по-звериному воя, хрипя, словно в беспамятстве, в безумии сжимая туго налитую молоком грудь. И не было ничего страшнее этого горя, отчаянья.
Я валился с ног от усталости, но так и не смог сомкнуть глаз. Думал, может коры на лапти надрать, все мне хотелось руки занять, в себя прийти. Вдруг услышал возьню, и громкие голоса в сарае. Тихо крадучись подошёл я к дверям.
- Что ты мелешь? Какая корова? Вчера Борки – завтра нас пожгут. Собирайся, кому говорю! Детей ей жалко... Эти сволочи детей на пики насаживают ради забавы. С чего твой пустой ум удумал, что они твоих пожалеют?!,- злобным шёпотом говорил отец. Мать тихо выла.
Я зашел в сарай. На полу, вытянув шею в смертельной агонии, стеклянным глазом смотрела корова. Отец увидел меня и коротко бросил:
- Возьми нож, помогай.
Под вечер, собрав пожитки, ушли мы в лес. Еще через несколько дней набрели на отряд из тридцати человек. Таких же, как и мы, вооруженных серпами, топорами, да парой ружей.
В бессильной злобе, когда ярость клокочет в крови, а сделать ничего казалось бы нельзя, что мог сделать белорусский мужик, вооруженный сохой да вилами? Драться насмерть. Если нужно – рвать голыми руками, зубами. Потомки назовут это подвигом. Но тогда для нас это было единственной возможностью остаться человеком, а не зверем. Мы не простили бы сами себе поступи мы иначе.
К зиме 1943 года мы были уже грозной силой, исчисляемой сотнями тысяч вооруженных бойцов. Ни фашисты, ни их вертухаи, не могли к нам пробраться. Население бежало к нам, партизанам, в леса за защитой.
За годы войны прошлось пройти и пережить многое. Но вытравить из памяти воспоминания о том, как дышала земля, от погребенных в ней заживо людей, я так и не смог.