Он явно скучал в загончике с елками, круглый человек невнятного возраста, в ушанке с одним оторванным ухом. Елки, по новой моде, закутаны в зеленые же чехлы, отчего издали выглядят крокодильими мордами. Чехол подбирает нижние ветки и придает чахлому деревцу некоторую упитанность, сдобность, делает елочное тело. Я остановилась рассмотреть этот хитровыделанный скафандр. Он понял, что я человек несерьезный, на предмет чисто поглазеть, и ему это понравилось.
— Женщина одна купила и назад принесла, — сказал он с тихой, мстительной улыбкой. — Все прям рассыпалось на ветки, вообще атас.
— Случается, — сказала я.
— И хвоя вся на пол осыпалась. Елка-то лысая оказалась, — он засмеялся. — Позор семьи, а не елка! Хорошо еще, дети не видели!
Я все хотела спросить, кто оторвал ухо на шапке — собака, жена, общественный транспорт, негодяи из подворотни, — и не опасно ли вот подолгу так стоять на морозе с обнаженной ушной раковиной, но он явно уходил от темы и поворачивался ко мне другим, утепленным виском.
— Лучше искусственную, — сказал он. — Ни грязи тебе, ни срани, ни иголок вот этих, которые в рот лезут, устанешь чистить. Я купил себе в Талдоме, я талдомский сам, — и нет проблем, живу как бог...
— Что же с ухом-то, — спросила я, набравшись отваги. — В смысле с клапаном. Как же так оно трагически произошло?
— А, шапка, — небрежно сказал он. — Я сам оторвал. Стоишь, разговариваешь с населением, вот как с вами, — и не слышишь, как ватой забито. Машины еще, все орут тут у вас, гудят, собаки лают, дурдом. В общем, глохнуть стал. Ну я так стоял-стоял, мне скучно стало, я надрезал, оторвал и выбросил. Искал потом — нет, быстро подтибрили. Цигейка натуральная, хоть и говно.
— Да, — согласилась я. — Здесь палец в рот не клади...
— Хотя зачем оно нужно кому, это ухо? Что из него сделаешь? Пимпу на тапочек, и то только на один. Не понимаю я людей, скажу вам честно. Я не такой, как они. Я на двести процентов не такой, верите?
— Верю, — сказала я, и мы тепло попрощались.
В подъезде я сняла варежки — высыпалось несколько коротких елочных иголок. Неужели от рукопожатия? Но неважно. Москва, сумерки, стужа, елочные базары — и где-то в сугробе мерзнет, дрожит его цигейковое ухо, печалится по виску, по теплой, круглой, веселой голове. Может быть, оно выйдет к оттепели тяжелым коричневым подснежником — они еще увидятся, может быть.
Понравилась статья? Нажмите "палец вверх" и подпишитесь на канал. У нас интересно.