Изнанка столицы. Пройдёмся по низам. Иди за мной, Данте.
Съёмный хлев именуется базой, казармой или попросту офисом. В каком виде коммуналка была получена при Совдепии, так она и стоит. На ремонт надо зарабатывать, что многим претит. Если посчастливилось настолько, что можно всей варежкой, уплотнившись, жить в одной коммуналке, а вторую сдавать и не работать, то вы на вершине мира.
Ухтомка. Она, как Помпеи в последний день. Непоправимый неизбывный вид из окна. Мы занавешивали, как могли. Самые притязательные, а точнее претендующие, откажутся от своих территориальных притязаний, выглянув из окна. Здесь может помочь лишь изрядная доза напалма. Зато метро в пешей доступности, если мне не изменяет память, с 2013.
Микроволновка считается немыслимой роскошью, а если она ещё и функционирует, так это вообще. Далеко не везде она имеется, например, на Выхино не было, а вот на соседней станции была. Но есть одно «но»: из казённой микроволновки несёт, как из преисподней. Никто естественно ничего не далает, чтобы устранить забористое амбре. (Лучше прочесть лишнюю главу из Лавкрафта. He happens to be American. Умеет завлечь в свои космические ужасы. Рекомендую.) Поначалу я отклонялась назад и ставила тарелку внутрь, зажмурившись. Потом стала умнее и атаковала с фланга с криком «Это Спарта!». Так приходит тактическая мудрость.
Стиральная машина времён очаковских. Преподносится вечно пьяным (но, вопреки словам песни, немолодым) завхозом, православным русским патриотом и кастеляном казармы – это всё один человек – как передний край современных технологий. По окончании сеанса стирки доносится тревожный троекратный сигнал. Сразу вслед за ним истошный крик соседей: «Постиралось!» Позже я присоединилась к этому нестройному безумному хору. И неважно, у кого постиралось, даже если у меня.
Бывало несёшь чашку или тарелку или всё сразу – мы не зря качаемся – хохочешь над шутками по радио Радонеж. Трясётся вся анатомическая конструкция. Что-то выплёскивается, а что-то и остаётся. Носком так аккуратно протёр и продолжил свой путь. Если разлилось на коврик, то одной проблемой меньше, и носки сухие.
Дома, конечно, всё наоборот: свежий ремонт, новая мебель. Идёшь из кухни в опочивальню, обеими руками держишь чашку свежесваренного кофе, как Святой Грааль. Тут вообще не до смеха. Шутки в сторону.
Когда домашние тапочки начинали липнуть к полу и рваться, я доставала ведро и, по всей видимости, футболку давно умершего человека и драила палубу. Бросила эту вредную привычку месяца за четыре до своего триумфального выезда. Долгое время жила мечтой о том, как я выпорхну из этого филиала. Но когда этот день таки наступил, чувство полёта и свободы, к моему глубочайшему, смазалось тяжёлым чемоданом и двумя спортивными сумками.
И вот я небритая, в ватнике, среди тонких берёз. За спину закинута балалайка. В последний раз водим хоровод на вокзальной площади. Из громкоговорителей гремит «Прощание славянки». Золотой телец, отпусти! Отбиваясь от торговцев матрёшками и баранками, пробираюсь к своему вагону.
Кстати, мои домашние тапочки к концу срока пришли в негодность. Ну и пусть.