Под меня – что под Камаз! – обычно говорил подполковник Сенин, прижимая животом к стене солдата с не застегнутым воротничком. Был роста среднего, но необъятной толщины и при этом неожиданно ловок, резв и силен. А еще добр и справедлив – молодые офицеры понимали где-то через полгода службы.
Очередной выезд «на трассу» сковородинского путевого батальона случился, как всегда, в конце февраля. На Дальнем Востоке – это трескучие морозы. Первый мокрый снег с дождем обычно сыпался на нестройные ряды первомайских демонстрантов.
Задача стояла большая и на ближайшие лет пять – Ерковецкий угольный разрез. К нему нужна была железнодорожная ветка. Военные железнодорожники – народ простой. Сами путь прокладывают, сами по нему и едут. Бывает – проложат на десятки километров в тайгу, а потом за собой и разберут и разровняют. И стоит среди векового леса кедрового полсотни вагонов на рельсах, которые никуда не ведут и возникают ниоткуда.
Так и в этот раз. Прошлым летом от станции Екатеринославка в нужную сторону проложили рельсы – километров десять, а теперь состав с людьми и техникой по ним затолкали до места, где они кончаются.
Уж не важно где какая шестеренка в дивизии не сработала, но запустить вагон-столовую так и не удалось. Котлы были холодные. Солдаты – голодные. Сухпай выдавали насквозь промороженным хлебом – старшины рубили буханки топором и бойцы, получив каждый свой кусок ледышки растаивали ее своим дыханием и посасывали мокрый мякиш. Рыбные консервы на 40 градусном морозе никаким ножом открыть было невозможно. И тоже рубили топорами – по полбанки на брата. Выковыривали содержимое – растаивали во рту. Справа от состава – заснеженные сопки, покрытые редким кустарником. Слева – болото. Такая же снежная целина. Дров нет. Не считая шпал, на которых стоит состав. Ленивые истопники втихаря рубили их и получали за это по полной. Плюс пять в вагоне – это считалось – тепло. Офицеры жили в бывшем рефрижераторном вагоне с установленной там буржуйкой из железной бочки. Спали на двухярусных кроватях. Те, кто спал внизу – утром с матом отдирали примерзшие к кровати волосы или шапки (в них и спали).
Шел 1990 год
Для офицеров (их было человек 10-12) на второй день умудрились все же приготовить один на всех бачок горячей пищи.
Стоя вечером в штабном вагоне у темного окна и глядя на бескрайные снежные просторы, подполковник Сенин сказал: «Вот если бы сейчас, во-о-он там! В километре от нас, встал бы батальон НАТО… И там были бы теплые палатки и горячий борщ, все наши бойцы уже перебежали бы на сторону противника…»
Потом повернулся к принесенной дневальным кастрюле и хорошо поставленным командирским голосом скомандовал: «Товарищи офицеры! К корыту!» Каждый достал свою ложку, и как бурлаки после тяжелого дня, все начали есть из одного бачка.
Потом, конечно, все было не так печально. И морозы спали. И кухню подвезли. И вагончики (списанные с буровой за ветхостью) нормальные привезли.
Но по-прежнему, за нахождение «в полевых условиях» каждому офицеру доплачивали 1 руб 37 коп, а за питание в столовой – удерживали ежедневно 1 руб 75 коп.
По-прежнему за неделю нахождения «на трассе» офицеру был положен 1 выходной. За месяц - соответственно 4. Езды до «зимних квартир», где семья и дети – сутки. Туда-обратно – двое. Поэтому большинство не ездили домой по два-три месяца, чтоб поехать сразу дня на 4-5. «Трасса» в жд-войсках начиналась в феврале и заканчивалась в ноябре. Дома офицеры жили 2-3 месяца в году. За 7-8 лет службы набегало до года жизни с семьей. Дети дружно на вопрос «Где папа?» тыкали пальчиком в фотографию на стене. А это кто? – Это дядя. Одеваешь фуражку. Радостное: Папа!
Ну, а как выглядят «бамовские» дети, вскормленные на сгущенке, и чем болеют – специалисты знают…
Много лет спустя, в сугубо гражданском обществе обмолвился, что уволился из армии. Дело было на Кубани. Милая женщина – обернулась, аж подскочив: Как? Сами? Зачем?! Там ведь и отпуска, и зарплаты, и выслуга… А вы, спрашиваю, откуда знаете? – Да у меня муж военный? -Да?- говорю. – А кто он? – Зампотыл части!
Кода. Без комментариев