Он ничего не говорил. Он тёр виски и молчал. Тёр и молчал.
Тускло поблёскивал ремешок часов на правом запястье, наполовину скрытый белоснежной манжетой. Она говорила много, долго, не стесняясь в выражениях. Взмахнула рукой, и на пол с ошеломляюще громким звоном полетел бокал, тотчас по сверкающей плитке завораживающе растеклась винная лужа.
— Прекрати, пожалуйста, прекрати!, — тихо проговорил он. Все, на что его хватило.
Она продолжала говорить, переходя с каждой репликой на тон выше. Гладко прилизанный официант рассеянно обернулся, проходя мимо. Бородач за соседним столом поднял широкое шерстяное лицо, отлепив глаза от смартфона.
Она все говорила, уже полушёпотом от бессилия, он все также безучастно смотрел в окно.
— Иди к своей шлюхе!, — вдруг страшно побледнев, кратко резюмировала она, и поджала губы. Он устало откинулся в кресле, уставившись на нее снисходительным взглядом.
— Знаешь, я ведь эту «шлюху» ещё до тебя знал. За десяток лет до тебя. Примерно в мезозой моей юности. Так что я, пожалуй, пойду.
Он встал, аккуратно оправил брюки, затем вытащил розоватую купюру из кожаного бумажника и аккуратно положил на стол. Она замерла, подавшись слегка вперёд. Казалось, время остановилось: неестественно громко скрипела швабра в руках уборщицы, вытирающей винную лужу. Болезненно мерцал полумрак ресторана стеклом кристально чистых бокалов, тонким обмылком выступал абрис ее побелевшего от шока лица.
— Ты вообще помнишь, что она все ещё замужем?, — вдруг резко крикнула она ему вслед, словно вспомнив про свой самый главный козырь. Он быстро обернулся, но ничего не ответил.
Падал снег, проспект громыхал автомобильной пляской, грузный охранник курил в смачный затяг.
— Я с женой вроде как развёлся, вот только вышел, — он говорил тихо, поднеся телефон к самым губам. На том конце трубки раздался короткий вздох, затем полушёпотом: «Слушай, я помирилась с мужем, к чему нам все усложнять? И знаешь, ты бы, все-таки, вернулся к жене. Так будет лучше».
Чёртовы. Чёртовы бабы. Он задыхался от злости, волна бессильной ярости захлестнула его естество.
— Эй, солдатик, где здесь круглосуточный?, — окликнул он какого-то парня в камуфляже, и тот, махнув в нужном направлении, пропал в подворотне.
Полуподвальный магазин пах хлоркой и сырой картошкой, дряблая тетка в оранжевом свитере кисло уставилась на рослого мужчину в небрежно застегнутом кашемировом пальто и элегантном костюме Marni.
— После двадцати трёх часов алкогольные напитки не отпускаем, — строго отчеканила серьезная мадам.
Он молча достал бумажник, рассеяно вложив в ее руку с дурным маникюром пару купюр.
— Вот, возьмите, внуку конфет купите.
Тетка удивленно повела плечами, и молча пробила бутыль.
Он шёл, отпивая крупными глотками прямо из горла. Не пил, кажется, последние года три. Она ведь все время пыталась забеременеть во второй раз, но все безуспешно. Йога там, ягоды годжи, детокс. Благо, появилась Та Самая, особа из его позднего пубертата: легкая, сумасбродная чаровница; она недавно вышла замуж за стареющего нефтяника, которого, впрочем, быстро отлюбила (если любила вообще), и одним погожим весенним днём постучалась в один из его мессенджеров красным сердечком. Секс с ней был сумасшедший: она прыгала на него с порога, оставаясь в одних чулках и красном берете, он брал ее прямо в прихожей, опрокидывая дурацкие китайские вазы ее мужа.
Между ягодами годжи жены и беретом Той Самой он жил около года. А потом, потом — вот этот злополучный вечер.
Он молчал и тёр виски. Молчал и тёр.
— К черту этих чертовых баб, — хочу танцевать.
