Нынче необычайно модно наличие тех или иных психических расстройств, фобии — неотъемлемая часть зрелой личности, и депрессия — must-have, вроде ультрамодный парижской кепи. Это смешно и жутко: из душевных болезней творить культ. Внутрь лучше не заглядывать, оно обычно не так красиво, как пишут в женском глянце.
Старые раны болеть не перестанут
Как я себя чувствую? Как у меня дела? Я не знаю, что отвечать, чтобы не соврать. Сказать правду? Услышать в ответ то, что я и слышала не единожды: запишись, милая, к психоаналитику, напейся, развейся, на свидание сходи, переспи с кем-нибудь. Ещё раз напейся, запишись на курсы английского, макраме, горлового минета, наведи порядок в платяном шкафу, найди, наконец, интересную работу, и ещё раз переспи. Так как я себя чувствую? Представь: кровоточащий кусок плоти, разверстая рана, в которой, как в утробе дитя, ворочается еле живое сердце. Рана настолько глубока, что ее проще закопать, как свежую могилу, чем верить в то, что она затянется. Конечно, затянется, уверенно шептали самые близкие друзья, допивая с тобой третью бутылку, когда за окном розовело.
Прошло время. Рана чуть затянулась, покрылась корочкой, что-то вроде запекшейся крови, сукровицы, целительной мази из тёплых слов, увещеваний, самых пьяных ночей, когда тебе не давали остаться один на один со своим стенающим Я.
Какое-то время ты старательно игнорируешь свою рану, хорохоришься, делаешь вид, что никакой ты не инвалид вовсе, а вполне себе здоровый человек. Дайте выпить, — громко и уверено кричишь ты, раскачиваясь в свете неоновых ламп. И после, часа четыре спустя, глухо воешь в такси по дороге из бара домой, закусывая искривлённую истерикой губу. Сколько отчаянья повидали эти предутренние такси?! Наверное, не чуть не меньше, чем кладбища и церкви. Ты знаешь, что ЕГО там нет. Там — забытая в скорых сборах помада без колпачка, не выбранные наряды, остывшая постель, переполненная пепельница. Но ЕГО там нет.
Настанет новый день, новое утро, расцветшее за полдень, оно начнётся с рассола или минералки. Но ты по-прежнему держишься молодцом, не чешешь под рубахой свежий рубец, старательно избегаешь всего, что могло бы напомнить о ранении.
Обходишь острые углы — читай — воспоминания.
Проходит ещё немного времени. И где-то, в славном путешествии по европейской провинции или после сытного ужина с близкими ты вдруг снова невзначай нащупываешь бугорок на своей груди: что это? Ах, тот самый рубец, ну, надо же! Гляньте, как зажил? Чем же не повод выпить? Нет, что вы, я уже давно ничего не чувствую, совсем не болит. Потрогать? Ну, что вы, что вы, конечно, трогайте!
И ты снова чувствуешь себя живой, цельной, с сухим, затянувшимся шрамом, отметкой, напоминающей о том, что то, что не убивает, делает нас сильнее. И ещё триста оптимистичных и жизнеутверждающих лозунгов не нами придуманных.
А потом вдруг осень. Или весна. Запах асфальта, светлая прядь, чужая, но похожая на ту самую, на его прядь. Что-то совершенно невинное, вскользь ухваченное подсознанием. И после этого мимолётного видения внутри начинает чесаться, колоться там, где когда-то огромным разверстым дуплом зияла та самая рана. Начинаешь осторожно ощупывать, трогать кончиками пальцев: интересно, она ведь, казалось бы, зажила, затянулась? Так что же болит там, что же так тянет? День убегает, за ним начинается другой. Незаметно для себя, глубокими душными ночами ты расчёсываешь старый рубец, дёргаешь шовчики. Трещина. С краю, совсем маленькая (успокаиваешь себя) . Иногда, правда, рубашка намокает красным, кровоточит, значит.
Решаешь перестать трогать, срезаешь ногти, заламываешь хищные пальцы, но там чешется, чешется, чешется.
Однажды ты просыпаешься ночью: рана раскрылась, зияет вечно больной, вечно кровоточащей дырой. В отчаянии пытаешься заткнуть ее чем попало, на скорую руку выпиваешь несколько рюмок обезболивающего: вот уж позади и бутылка.
Рецидив.
И завтра ты снова будешь старательно улыбаться, как настоящий герой, как ветеран сердечных войн, стоически выдерживая участливые взгляды близких: никто не узнает, как полковнику снова плохо. Болит — это к дождю, скажешь ты.
