Ностальгия — это страдание, причиненное неутолимой жаждой возвращения.
Милан Кундера
Вчера день был блеклый, абсолютно лишенный красок, похожий на насильно умытую невзрачную женщину. Сегодня город оделся в первоснежный белый, как будто завернулся в махровое хрустящее полотенце. Машины чуть замедлили шаг: появились свежие зеркала гололеда. Он улыбнулся этой перемене: в такую погоду прогулки по парку гораздо приятнее, воздух теперь свежее, деревья покрываются белым пухом.
Стоп.
Я снова пытаюсь спрятаться за каким-то вымышленным мужским местоимением, во втором лице легче повествуется, а если сменить рассказчику пол, кажется, что на время перебросишь балласт собственных воспоминаний, эмоций, ощущений на какое-то другое чужеродное «я». Но сейчас так нельзя, это нечестно по отношению к себе: я сама это переживала, я до сих пор проревываю (это очень странный глагол, он мой, мною придуманный для выражения определённого состояния). Так вот, я проревываю вслух или вполголоса, в подушку эти мысли, обгладывающие мой мозг до основания. Представляю, как они все роятся там, жирные, переполненные густой ностальгией, кружат, как жадные хищные насекомые, вгрызающиеся в самое мое нутро до основания. Я не могу перестать помнить, в этом моя мука, если хотите (о, куда же без воображаемого читателя или, точнее, зрителя, сидящего напротив меня в темной театральной ложе с золоченым биноклем), так вот, я все отвлекаюсь на ремарки: я не могу перестать помнить все, каждый важный момент моей жизни словно удесятерён увеличительной лупой. В моей голове — бесконечная пьеса с какими-то безутешными рыданиями посреди кафеля и монологами человека, доведённого до края исступлённого отчаяния. Так невозможно жить, трезво заметит какой-нибудь очень мудрый старший товарищ, удивленно вскидывая брови.
Да, так можно сойти с ума (мысленно киваю). Сегодня уже зима, снова снег. Помню, как он уходил и приходил в снег, это было очень давно, но я помню на каком-то клеточном уровне ту необъятную тягучую вечность после его ухода, помню его возвращение, как я с порога кидалась к нему на шею, будто прыгая в бездну. Ну, да что уж, оно ведь так и было: если бы в тот миг добросовестный санитар измерил мой пульс, показатели приравнялись бы к смертельным. Сегодня я легла поперёк кровати, снова надсадная головная боль. Лежала навзничь, затылком к бледному уличному свету. Вспомнила, как ты ложился сверху, сдавливая меня так, что становилось нечем дышать, сгребая под себя, как плюшевого медвежонка. Я мысленно просила тебя вдавить меня в этот матрас, в пол, в сердцевину земного шара. Мне хотелось впитаться в тебя, стать твоим ребром по-библейски, раствориться в тебе, как вода растворяется в воде, мне хотелось прекратить своё «я», чтобы стать одним «я» с тобой. Долгое время я завидовала самым разным предметам и людям: твоей маме, которая может вечерами пить с тобой чай, спрашивая, как прошёл твой день; твоим друзьям, с которыми ты делишься музыкой, от которых уходишь под утро с одной сигаретой в пачке; случайным прохожим, которые видят тебя и могут украдкой улыбнуться, встретившись с тобой глазами.
Завидовала даже тебе самому, потому что у тебя был ты.
Я помню оранжевое небо из детства.
И снова снег. Снег.
Мне казалось, что я вырасту каким-то очень счастливым человеком, меня очень любили.
