...Есть в духовном движении отечественной культуры имена, которые приобрели вполне символическое значение как образное выражение ее величия и самобытности и на которые не могут, не смеют покуситься даже самые ретивые "реформаторы", отрицающие все и вся, стремящиеся представить уходящий в прошлое двадцатый век как сплошной мрак и безвременье, как "черную дыру" в космосе бытия. Можно и нужно почитать великим счастьем, если ты имеешь право не только перечислять их в традиционно - хрестоматийном списке, но и вспоминать об удивительных мгновениях личного общения с ними. И, конечно, отнюдь не для умножения изобильной мемуарной литературы, но для познания тайн неистребимой мощи гения русского народа...
Леонид Осипович Утесов (настоящее имя — Лазарь Иосифович Вайсбейн), покинув в 1911 году Одесское коммерческое училище Файга (за дерзкую выходку на уроке Закона Божьего его попросту выгнали из учебного заведения), решительный и свободолюбивый юноша, преуспевавший в гимнастике и атлетике, декламации и игре на всевозможных музыкальных инструментах, тогда же и начал свою блестящую артистическую карьеру…
Несостоявшийся жених.
Вместе с бродячим балаганом Ивана Бороданова 16-летний Ледя (так ласково называли Лазаря родители и друзья) целый год гастролировал по Малороссии, как тогда официально и тенденциозно именовали Украину.
"У Бороданова я работал на кольцах, на трапеции, выступал рыжим (то есть клоуном. — Авт.), но главным образом — на раусе (место зазывалы у входа. — Авт.) Тут приходилось импровизировать вокруг нескольких веками отобранных речевых оборотов:
— Господа почтенные, люди отменные, билеты берите. Заходите! Смотрите! Удивляйтеся! Наслаждайтеся! Чем больше платите, тем лучше видите! — и так далее и тому подобное. Да теперь и профессии такой уже нет. А жаль... Некоторым театрам, билеты которых продают в нагрузку, она была бы очень кстати", — вспоминал позднее Утесов.
В Тульчине, что на Подолье (теперь — Винницкая область) Ледя Вайсбейн заболел и вынужденно отстал от труппы, при этом чуть не женился. "Это было в Тульчине, — откровенничал на закате жизни Леонид Осипович. — Я смутно припоминаю сейчас его кривые улички и базарную площадь, над которой плыли облака пыли. Ребятишки гонялись за петухами, норовя вырвать цветные перья, а в непросохшей луже неподвижно лежали тучные свиньи...
Своих оркестрантов у нас не было, и Бороданов находил их обычно в городе. В Тульчине единственный оркестр был представлен семьей Кольба: отец и сын. Молодой Кольба, юноша примерно моих лет, играл на скрипке, а полуслепой старик аккомпанировал ему... тоже на скрипке.
Уже на другой день молодой Кольба предложил мне переехать к ним на полный пансион. За двадцать копеек мне был обещан ночлег и кормежка в кругу семьи. И, как пишут в старинных романах, я не заставил себя долго просить — поселился у них.
Надо же было так случиться... Я заболел воспалением легких. Семья Кольба отнеслась ко мне с большим сочувствием. Ухаживала за мной их единственная дочь Аня, девушка лет семнадцати. Она не отходила от моей постели ни на минуту. На другой день Бороданов, заметив мое отсутствие, спросил у старика:
— Где Ледя?
— Леонид Осипович заболел, он весь горит.
— Ничего, выдержит, — ответил равнодушно господин директор, — он крепкий.
Болезнь проходила, я выздоравливал, но Бороданов не стал меня дожидаться и однажды, подняв свой табор, пошел бродяжничать дальше, на юг.
Как-то раз мать Ани подошла ко мне и сказала:
— Вам уже немало лет, молодой человек (я говорил всем, что мне двадцать), не пора ли подумать о семье?
— У меня в Одессе мать, отец, сестры, брат...
— Да, да, да, — говорила она, убирая со стола, — в Одессе у вас семья, но у вас там нет жены. А время подошло! Я бы вам предложила невесту... Возьмите мою Аню! Хорошая дочь и хорошая девушка. И хорошее приданое: сто рублей, портсигар и серебряные часы от дедушки.
Я растерялся... Перед семьей Кольба я в таком долгу, а отблагодарить нечем... И я согласился. С этого дня меня стали называть женихом. Совсем поправившись, я сказал, что мне надо поехать в Одессу, получить согласие родных, привезти свой "гардероб". При этом слове мамаша Кольба пришла в восторг — она не знала, что значит "гардероб", но зять, произносящий такие слова, внушал уважение.
— Но как ехать? Бороданов увез мои деньги.
— А сколько вам нужно, Леонид Осипович?
— Рубль семьдесят.
Это была стоимость проезда от Тульчина до Одессы четвертым классом. Наступил день отъезда. Старик уговорил местного возницу Сендера отвезти меня бесплатно на вокзал.
— Все мы люди — братья, — сказал ему Кольба, — и когда наступит день свадьбы вашего сына, вы без меня не обойдетесь. Я вам скажу по секрету — этот молодой человек жених моей дочери.
Мамаша Кольба выстирала мою единственную смену белья, изготовила для меня пять огромных котлет и дала денег на дорогу. Я расцеловался с Аней и вышел из дому.
— Садись, жених! — деловито крикнул Сендер.
Лошади тронулись. Поднявшееся облако пыли скрыло из виду семью Кольба…"
Приехав в Южную Пальмиру, окунувшись в семейные дела, параллельно обомлев от ласкового моря, платанов на любимых с детства бульварах, теплого солнца и улыбок прекрасных одесских девушек, Ледичка вскоре начисто позабыл о болезни, Тульчине и своей невесте Анечке Кольба. Некоторое время взволнованная невеста писала Леде трогательные письма. "Чуть ли не каждый день я получал письма, начинавшиеся всегда одним и тем же стишком:
"Лети, мое письмо,
к Ледичке в окно,
А если неприятно,
Прошу прислать обратно" —
и заканчивавшиеся одним и тем же рефреном: "Жду ответа, как птичка лета". Что было делать? Писем обратно я не отсылал, но и отвечать не знал что". Свадьба не состоялась…
