Прежде, чем читатель восторженно воскликнет: «Ой, да знаем мы вашего Хармса с его детскими стихами, ну да, неплох был дядька», другие им буду аккомпанировать: «Да, Хармс-прелесть, в детстве все стихи его знала, буду читать его своим детям и детям их детей и вообще всех детей вселенной обреку на такое счастье», я прошу вас немного подождать.
Даниил Иванович Ювачёв, он же Хармс, он же Чармс, а также Ххоермс, Дандан и даже Карл Иванович Шустерлинг мягко скажем, недолюбливал детей. Примерно вот так сильно: «Я всегда ухожу оттудова, где есть дети», или так: «Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!», и еще: «О детях я точно знаю, что их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А чтобы из ямы не шла вонь разложения, ее можно каждую неделю заливать негашеной известью».
"Первый в мире child-free", Даниил Иванович оплачивал ежемесячные аборты обеих своих жен, которым он изменял с завидной регулярностью, ибо в противоположность детям, женщин он любил.
"Стихи для взрослых" Ювачева-Хармса не приносили абсолютно никакой прибыли. Неожиданно повзрослевший, Даня Хармс завидовал детям, которые могли вытворять всякие глупости безнаказанно, как некогда он сам, и желал быть единственным ребенком во всем мире. Да и ненависть к цветам жизни росла тем сильнее, чем большим успехом пользовались его детские стихи, которые по иронии судьбы были его единственным доходом и впоследствии привели его в тюрьму впервые в декабре 1931 года.
Но до того, как попасть в ссылку за участие в «антисоветской группе писателей», Дандан развлекался по-своему. В 1925 году вступил в домашнее литературно-философское содружество, объединявшее молодых поэтов и философов – «Чинари», где обсуждались вопросы богословия, времени и пространства. В то же время, и в той же группе наши поздние модернисты увлеклись молодым литературным приемом – Заумъю, который представлял собой отказ от некоторых элементов русского языка, давая возможность читателю самому понять основной смысл.
Чуть позже «чинарская» деятельность переросла из домашних посиделок во вполне себе самостоятельную литературную группировку — ОБЭРИУ (объединение реального искусства). А 28 января 1928 состоялся вечер «Три левых часа» не без помощи тогдашнего директора ленинградского Дома печати Н.П. Баскакова.
На этом театрализованном представлении обэриуты читали свои произведения, была поставлена пьеса Хармса «Елизавета Бам», которую теперь во всех учебниках литературы величают не иначе как классическое произведение «театра абсурда». Думаю, Хармс (как истинный оконный эксгибиционист), узнав о таком, показался бы неглиже перед всем миром, словно молвя: «Выкусите, европейские невежды, я первый писатель абсурда, а не ваши хваленые Ионесски и Беккеты!».
При действительно светском образе жизни нюхавший эфир Ххоермс верил в Бога, занимался йогой, гимнастикой, джиу-джитсу, читал Священное Писание, Толмуд, Каббалу и даже занимался черной магией.
«Мне дано все, чтобы жить возвышенной жизнью. А я гибну в лени, разврате и мечтании».
Второй арест в августе 1941 за распространение в своём окружении «клеветнических и пораженческих настроений» Хармс, вынужденно притворяясь психически-нездоровым, дабы не быть расстрелянным, не перенес, скончавшись от голода в отделении психиатрии больницы Крестов.