Молчать всегда проще, чем говорить. А говорить о пустяках проще, чем о важном. И тут я всегда выберу первое. Ну ладно, ладно. Пора заглянуть в тот дальний уголок. Открыть шкаф, включить свет, не закрывать глаза. Просто бывает же что-то, из разряда пафосно делящего жизнь на «До» и «После». И я уже никогда не вспомню, какая именно из лихих вечеринок была в ту ночь, но утро навсегда в памяти.
Как всегда богемно, оно началось ближе к двум. К тому времени меня уже пару месяцев как отчислили из универа, но из общаги выселять не спешили. Родители перенесли это достаточно стойко, а возвращаться домой не спешила уже я.
За новенькой деревянной дверью комнаты где кто-то жадный на квадраты решил, что нас будет четверо, коридор и тишина. Даже на тусовочной кухне голосов не слышно. Умываюсь, перекусываю чем-то вчерашним и запиваю чаем, украденным из столовой соседнего корпуса. Место, где необходимость помыть чашку превращается отдельный квест, где простая миссия добраться до общей кухни – уже приключение.
Все еще тихо, но не пусто. Сид варит макароны – у него такой завтрак. Или обед. За рекомендованные 8 минут на оборотной стороне пачки мы успеваем обсудить разное, только не еду. Я желаю «приятного», пока он сливает воду. И мы выходим в коридор, в разные стороны.
- Ты где опять ходишь?
Недовольный хрипловатый голос из-под одеяла зовут Кристина. Часто так и бывает, проснется в не очень настроении и готова убивать. Остальные тоже тут, и мы делим еду, чай и воздух. Я пытаюсь что-то читать, прерываясь на общие сплетни и дебаты, которые традиционно инициирует Кристина. А потом звонит телефон. Мама. Я свешиваю ноги с кровати, нащупываю тапки, выхожу в коридор под упрекающий взгляд.
Типа:
Ты чего выпендриваешься, говори при всех.
Я же говорю всегда. Делай также.
Или что-то скрываешь?
Примерно так рассуждает Кристина, и раньше меня это даже трогало. Теперь иммунитет, и я плотно закрываю дверь комнаты, пару шагов в сторону лестницы держу вибрацию, и только потом нажимаю кнопку. Алло.
Она говорит «привет» и молчит. Спрашивает «как дела», и молчит снова. Она спрашивает где я.
Лестничная площадка у лифта не самое тихое место, но я люблю разговаривать именно там. Прохлада чувствуется с улицы, а от длинного коридора где все про всех все знают ее отделяет панорамные стеклянные двери. Со стороны лифта – камера. Я где-то между, между коридором, камерой и лестницей, по которой случайных людей не бывает, потому что второй этаж, а остальные – на лифте.
За дверью по длинному коридору начали ходить люди, стоило только выйти. Вот Близнец, улыбается и машет. Едва улыбаюсь тоже, и сразу делаю знак рукой, типа отстань. Я вообще-то занята важным разговором. Отвечаю в трубку: «в общаге». Вот, вышла на лестницу поговорить.
На другие привычные левые вопросы я отвечаю тоже, а потом слышу эти неконтролируемые звуки срывающегося голоса. Как же хорошо я знаю это состояние — когда стараешься изо всех сил, чтобы не разреветься прямо сейчас. Это напряжение, как если бы горло парализовало, и в полости беспомощно и бесполезно ворочался один только язык. Как труба, ожидающая еще одну каплю чтобы взорваться. Я очень хорошо знаю это состояние, но за себя не страшно.
Мама плачет? Даже забыла, что такое бывает. И мне страшно настолько, что за эти секунды я почти научилась телепортироваться. Но говорю: что? Ты плачешь что ли? что случилось? я спрашиваю: что? И совсем не хочу знать ответ.
Она говорит: папы больше нет.
Для ясности добавляет: в пятницу. умер.
Это я уже почти не слышу. Зато слышу звон. Зачем так громко? Пожарная тревога? И никого не бесит? По лестнице спокойно поднимается студент. Я одна вот это все слышу?
И делаю самое глупо и дурацкое, что только могу — медленно, как в фильме с каменным лицом отношу телефон от уха, рука слабеет и тяжелеет, слоумоушен, быстрая перемотка, сведенные брови, как я умею, рука в кулак, размах, телефон в стену — вдребезги.
Теперь тихо. Только эхом гулкий звук удара. Посреди площадки как вкопанная стою, одна. Если хочешь за секунду разучиться делать все, даже моргать и дышать, спроси меня как. И кажется теперь умею без этого простою целую вечность, но это всего лишь пара секунд. И они самые честные.
А дальше будет лицемерие. Потому что мне становится стыдно. За то, что ничего не чувствую и нет у меня слез. Но это же такая естественная реакция, у всех и всегда, как в фильмах, и нужно бы соответствовать. Я начинаю выдавливать все что есть, а для большего драматизма облокачиваюсь на стену, сползаю спиной — Голливуд.
Симка влево, батарея вправо, крышка вниз по лестнице. Близнец проходит из курилки обратно и заинтересованно смотрит. Я говорю “уходи”. Прогоняю его, еще больше заигрываясь на публику. У меня мир рушится, и я считаю, что имею право это показать.
Медленно спускаюсь за крышкой, поднимаю батарею, судорожно вставляю сим карту, и сразу входящий.
- я тебе столько времени дозвониться не могу! — она вся на нервах.
Хладнокровна, истерична, демонстративна. Сейчас я – та тетка в метро, которой все непременно должны. Требую:
- когда это случилось?
- в пятницу, я ему звонила, обычно он сразу берет сам, а тут чужой голос..
- два дня прошло! почему ты сразу не сказала?
- я звонила, но ты была не дома, и я боялась что попадешь под маши..
- ты ничего не сказала! знала все и молчала! – еще немного и вместо моего голоса отвратительный визг
А потом слышу историю, о пропущенных звонках, о том, что для него телефон в чужие руки – табу, о незнакомых голосах. О звонке Тане и о каком-то независимом расследовании. Тогда я не задумывалась, к чему такие сложности, о маме, о может быть любви-всей-ее-жизни, и плевать я вообще хотела на все чужие чувства. Уровень сострадания – зиро. Потому что в тот момент мне только что без анестезии с мясом вырвали что-то важное и обратно уже никогда не отдадут. Я впервые обнаружила себя такой одинокой в этом городе и на этой лестнице. Моя маленькая. И мне стало так невыносимо дико себя жалко.
Пара минут тишины. Когда из всех органов чувств работает только слух, специально прислушиваешься к дыханию, чтобы понять, что сам еще живой.
И я обязательно спрошу про вот эту всю бытовуху: похороны\деньги\поезда.
Она отвечает: завтра, ты не успеешь. Говорит мне, ничего не нужно. Ты, говорит, только сиди там, и не делай глупостей.
А что было дальше? Дальше семь лет тишины. Не думать, пока не больно\не говорить, пока не спросят\не вспоминать, пока не п**дец. И сколько нужно ещё, перед тем как это станет книгой?
автор: Кистанова Арина