Над Лимой высятся несколько невысоких гор. У Серро де Сан-Кристобаль—особенная судьба: здесь когда-то располагалось индейское капище, а потом был установлен испанцами крест—полтысячелетия уже стоит, только что подновляют и подкрашивают.
Исторический центр города наводнен полицией и потому сравнительно безопасен: единственный риск здесь—быть обокраденным. После Лимы на моей камере чуть не остался вдавленный след пятерни—так люто я ее стискивал.
Вот еще рассказы о Перу в этом блоге: о Мачу-Пикчу, преступности в Лиме, про крепость из мегалитов Саксайуман, про страсть латиносов к коке, про озеро Титикака и водоплавающих индейцев
Трущобы и имперского размаха даун-таун в таком близком соседстве, что и не заметишь границу, на которой дворцы и соборы сменяются спичечными коробками домов, составляющих «барриос».
А бывает, что свернешь где-нибудь—и вовсе оказываешься в доколумбовой Лиме
Квартал Хуака-Пукьяна окружен городскими кварталами вплотную—вернее, инкское городище давно застроено современными особняками. С 1940-го власти пытались отдать эти земли археологам, но не позволяла святость частной собственности.
В итоге, раскопки проведены в той части городища, которую удалось откупить: остальное сгинуло в котлованах под особняками, теперь там от древностей точно ничего не осталось. Особенность тутошних пирамид в том, что они созданы из необожженной глины. Снаружи—кирпичи, высушенные на солнце: внутри—забутовка и глины и камней.
Никаких пустот, никаких помещений в таких пирамидах не было. Таковых строители не предусматривали, поскольку при первом же землетрясении сооружение стало бы братской могилой.
В общем, достаточно разрушить внешнюю часть пирамиды – кирпичную облицовку, – и объект в пару лет размоют дожди. В итоге, то, что все еще остается под современными домами, ничем не отличается от обычной глины – «материка» в терминах археологов.
Древний комплекс, как это водится в Латинской Америке, еще не закончен строительством. По объекту бегают «чоло» (так зовут туземных жителей, аборигенов-полукровок) с тачками: вовек уже не разберешь—что отреставрировано, а что слеплено из глины наново.
Так, впрочем, в регионе повсюду: древности—это элемент исторической политики, а на ней строится идеология национального величия. Кому тут нужна реставраторская точность?
Хуака Пукьяна должна вызывать у перуанца патриотический восторг до комка в горле: вот, картошечкой пирамиду обсадили, лебедой, которую индейцы ели… Правда, лебедой особенной, андской—киноа называется. А вот—зверушка куй, по-нашему—морская свинка: их тоже ели, вместе с лебедой.
А было тут что в период с 200-го по 700-тый год от РХ – то никому доподлинно неведомо: следов от этого осталось, как от съеденной в ту пору лебеды. Ученые велят считать, что было, но тут необходимо делать поправку на патриотизм: но, по правде говоря, если его отнять – многое из латиноамериканского придется в отрицательных величинах исчислять.
Наличие нескольких погребений и тьмы керамических ошметков, конечно, отрицать глупо: пирамида свежевылепленная – вот что смущает. Не покидало ощущение, что археологческое ведомство Перу ведет заочную войну центральноамериканскими коллегами: чьи предки в древности обнаруживали большее величие? Война в разгаре, а потому окончательная высота столичной перуанской пирамиды и майяйских пирамид Гондураса да Гватемалы все еще не известны, хотя им, формально, уже по тысяче-две лет.