Существует ли вообще настоящая семья?
Есть ли та на свете всамделишная любовь, так сладко распетая нам поэтами, пухлогубыми певичками, философами и прочими?
Идеалов не существует, это то, что ты услышишь чаще всего задавая такие вопросы. Но если все эти сливки на верхушках, не имеющие к нашей реальной жизни никакого отношения, говорят и поют именно об этом, значит есть? И потом обязательно одергиваешь себя, как наивный школьник, что верит всяким сказкам, попутно коря себя за большую веру и доверчивость.
Там на олимпах и верхушках гор нам вещают феи и нимфы о чём-то поднебесном, своими тонкими длинными пальцами перебирают они золотые струны лир да арф, и точно сирены призывают открывать сердца для других, ждать, надеяться и верить в половины.
Мы смотрим фильмы и видим красивые сцены, нам снятся эротические сны и мы невольно приобщаемся к этой призме. Сами упорно повторяя или копируя, стремимся заменить обычные хрусталики глаз на фильтр с малиновыми разводами, эффектом эйфории и выжигания.
Никому не верить и не доверять – это режим для дня и утра, а под вечер холодной стужей в двери льётся одиночество вперемешку с свежим бликом полных лун. С первыми лучами солнца колдовство уйдет, а мысли развеются.
Но когда ночь станет тёмной и холодной, когда ночь станет кусать и выть, то там под одиноким одеялом в тишине, нет-нет да будет пульсировать вопрос «такое есть на самом деле?»
Есть ли такой человек, что будет ровно пропорциональным моим эмоциям и любви? Сделал ли Господь такого, что внутри как-то резко закололо и забилось, а это на том конце города твой человек заплакал?
И есть ли та самая святая красная нить, что вас связует раз и навсегда?
Я не знаю, дорогой читатель, ответ на этот самый главный вопрос, но я обязательно найду ответ и расскажу. А пока всё, что я точно знаю, так это..
Это то, что когда Антон бродил мутными глазами по потолку, Вера сидела на полу кухни вцепившись кушетку пальцами так сильно, что костяшки очень сильно побелели.
Лицо её было уткнуто в матрас, а огненные волосы небрежно раскиданы по плечам и спине. В квартире стояла полная тишина.
Эта ужасная, мерзкая тишина. Тишина нежеланная, липкая, отвратительная. Тишина пришла сама, год назад. Она плелась за Антоном по всему городу. Ужасная, вонючая, черная жижа зацепилась за его пальто в больнице и залезла в карман. Она сидела там тихо, всю дорогу, в трамвае, безвылазно, а потом просочилась в их квартиру.
Вера не хотела жить настоящим временем, и очень часто просто отключалась в непонятный сон, без мыслей и выводов. К прошлому мысленно она возвращалась еще реже. Но в такие редкие моменты, она могла бы точно сказать, что так точно хранить в воспоминаниях их звонкий смех и веселье в Новый Год – не мог бы хранить никто кроме неё. Как реликвии, она хранила все, до последних мелочей. Как запойный алкоголик, хваталась она за последние капли, во что бы то ни стало. Она точно и во всех красках помнила эти вечера, возможно, очень похожие один на другой, но не для неё. Не для Веры. Для Веры каждый вязанный носочек одетый ей на ноги имел свое сакральное значение. Каждый заваренный чай и каждая записка на кухонном столу. С точностью и упорством маньяка могла бы она вспомнить когда сквозь сон чувствовала укрывающий её плед и горячие руки Антона.
Могла бы. Но не сейчас. Сейчас, как и год назад она объявила войну.
Жесткую и суровую войну, которую должна обязательно выиграть, ей сейчас нельзя быть мягкой мямлей.
Она объявила войну метастазам – и она собиралась выиграть.
Вне времени и законов.
