В середине 90-х Россию трясло: это была пора роста капитализма и нестабильных доходов у населения из незащищенных слоев. Именно в таком слое и оказался я, волею судьбы заброшенный в тогда еще провинциальный город Краснодар.
В поисках работы
Оказавшись практически ни у кого и ни с чем, я вышел на единственно спасительный пятачок безработных в то время — у выхода с Сенного рынка. Надо сказать, что здесь действовал ряд негласных правил для новичков: нельзя было подскакивать к работодателю и начинать торговаться, если он беседовал с местными «смотрящими».
Это была категория своеобразных «общественных контролеров», якобы защищавших права трудящихся, они устанавливали свою таксу за объявленный объем работ. На деле же, это был тихий рэкет на бродяжках и новичках, которых тут же нанимали эти контролеры. За сумму, несколько меньшую, чем платил сам работодатель. В один из ненастных февральских дней 1995 года стоял там и я, в ожидании «шабашки».
Михалыч появился на пятачке с видом бывалого человека. Спокойным взглядом обвел людей, и остановил свой взгляд на мне. Посредники-контролеры знали его, и не смели навязывать свои «услуги».
- Ну что, пойдешь ко мне работать?
Несмотря на его явно цыганскую внешность, было в нем что-то глубоко человеческое, теплое, спокойное и обнадеживающее. Интуитивно понимая, что этот человек не обманет, я согласился. Спустя 20 с лишним лет после той встречи, вспоминая этот день, я ловлю себя на мысли, что это была одна из самых значимых в моей жизни встреч.
Добрая душа
Иван Михайлович Лысенко, крупный на то время торговец недвижимостью в частном секторе Краснодара, был из сибирских цыган, и эту семью знали его едва ли не в каждом таборе бывшего СССР. Помимо девелоперской деятельности, Михалыч, как называли его уважительно работники, был еще и поэтом. Правда, поэтические его произведения были известны не слишком в широких кругах.
Михалыч рвал шаблоны во всем. Не было ни одного человека, который мог бы поведать о несправедливом отношении к нему со стороны Михалыча. Если в то время цыгане были с золотом на пальцах, ушах и во рту, то Михалыч был цыганом с золотым сердцем.
С самого первого моего появления во дворе стройки на углу улиц Тургенева и Бабушкина (впоследствии в здании был банк) стало понятно, что здесь царит далеко не цыганский, в общепринятом смысле, порядок: каждая бригада, каждый разнорабочий, каждый нанятый на временные работы человек — все получали ровно столько, сколько запрашивали.
Михалыч обладал несколько азиатской внешностью, и с первого взгляда можно было его принять за типичного восточного человека. Характерная смуглая кожа, разрез глаз и округлая форма лица — все это никак не вязалось с его практически интеллигентным образом общения и манерами.
Михалыч принципиально избегал мата, не имел привычки подавлять в беседе и часто бывал проникновенно-откровенен, почти как опытный следователь. Оба его сына и супруга были такими же воспитанными и корректными с работниками абсолютно любого уровня, от мастеров и до бомжей, которых время от времени привлекали для мелких работ.
Я и еще один наемный рабочий жили в стареньком домишке на этом участке. На основной части участка возводилось грандиозное строение, и каждый день Михалыч устраивал с мастерами брифинги, указывая на приоритетные изменения или этапы.
Добрый волшебник
Работа кипела вовсю, но это было совсем не обременительно — никто не подгонял. Двое рабочих точили кирпич на самодельном станке, четверо были заняты кладкой, а я с Саней был на подхвате — где быстро выложить колодец под коммуникации, где вырыть ямы под опоры, где пролить пространство в фундаменте под капитальные стены.
Михалыч платил твердые 15-20 тысяч рублей в день, причем рабочий день начинался в 8 утра, а заканчивался к 5. Пропитанием проживающих работников обеспечивал сам Михалыч, время от времени балуя нас то вкуснейшим салом, то еще каким деликатесом.
На инструмент и технику Михалыч не скупился. Еще не все в Краснодаре знали, что такое бортовая «Газель», а у нас был такой грузовичок, в котором возили то блоки, то трубы, то инертный материал. А на стройке всегда в избытке был современный электроинструмент, и всем этим Михалыч кардинально отличался от типичных зажиточных цыган той поры, экономивших на всем безбожно. В дни ненастья и вынужденного простоя Михалыч все равно платил суточные, чем запомнился мне особенно.
Михалыч умел расположить к себе любого работника, но не делал это в целях меркантильных. Он обожал грамотную аргументацию, и часто проигрывал в спорах мастерам, приводившим свои доводы в пользу альтернативных решений. При этом Михалыч светлел лицом, и проникался стратегической идеей знатоков, уступал и улыбался.
Это был светлый душой цыган, восточный волшебник и кудесник человеческих отношений. К несчастью, не так много ему было отмерено, и его не стало спустя несколько лет.
Но каждый раз, проезжая мимо здания на углу Тургенева и Бабушкина в Краснодаре, я вспоминаю эту сказку восточной справедливости и щедрости, в которую меня привел светлый и порядочный цыган, Иван Михаилович Лысенко.